— Ну что ты застыла в дверях? Проходи, садись. Мать сегодня расстаралась, котлеты — во! Сочные, с чесночком, как я люблю. А то твои паровые тефтели, честно говоря, в горло не лезут. Мужику мясо нужно жареное, а не вареное, — Игорь с аппетитом откусил половину котлеты, с которой на тарелку капнул жир, и довольно сощурился, даже не глядя на жену.
Наталья медленно сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок и так же медленно прошла на кухню. В нос ударил густой, тяжелый запах пережаренного лука и дешевого подсолнечного масла, который она терпеть не могла. Этот запах пропитал, казалось, даже обои. Но дело было не в запахе.
Ее взгляд скользнул по столешнице. Идеальная, стерильная пустота. Исчезла деревянная подставка под горячее, которую Наталья привезла из отпуска. Пропал стильный диспенсер для моющего средства, вместо него у раковины красовалась пластиковая бутылка в жирных потеках с кричащей этикеткой «Лимонная свежесть».
— Игорь, — голос Натальи прозвучал ровно, сухо, без эмоциональных перепадов. — Где мое рагу? Я вчера два часа тушила говядину с овощами. Полная кастрюля стояла в холодильнике.
Муж, не переставая жевать, небрежно махнул вилкой в сторону мусорного ведра, спрятанного под раковиной.
— А, это... Мать пришла, посмотрела. Сказала, что мясо у тебя жесткое вышло, да и овощи какие-то странные, водянистые. Говорит, скисло оно, запах ей не понравился. Она его в унитаз спустила, а кастрюлю, кстати, песком начистила, теперь блестит как новая. Ты же вечно ее просто губкой елозишь, нагар оставляешь.
Наталья подошла к плите. Все кастрюли были выстроены в ряд по росту, ручками в одну сторону, словно солдаты на плацу. Крышки перевернуты ручками вниз. Это была фирменная расстановка Галины Петровны. Свекровь всегда считала, что невестка организует пространство хаотично и бестолково.
— Скисло? — переспросила Наталья, открывая шкафчик со специями. — Рагу, приготовленное вчера в одиннадцать вечера, к утру скисло? В холодильнике, который держит плюс три градуса?
Шкафчик был пуст. Точнее, не совсем пуст. Исчезла вся коллекция дорогих специй: баночки с копченой паприкой, мельницы с розовым перцем, пакеты с зирой и кориандром. На полке одиноко стояла пачка крупной поваренной соли и картонная коробочка черного молотого перца, цена которому была три копейки в базарный день.
— И специи тоже скисли? — Наталья повернулась к мужу, скрестив руки на груди.
Игорь наконец оторвался от тарелки, вытер губы бумажной салфеткой и недовольно цокнул языком.
— Наташ, ну чего ты начинаешь? Мать порядок навела. Она сказала, что в этих твоих банках одна химия. Глутаматы всякие, красители. Зачем нам желудки травить? Соль, перец, лаврушка — вот что нужно для нормальной еды. Она о нас печется, здоровья нам желает. Выгребла все это барахло и в мусоропровод отнесла. Место освободилось, смотри как просторно теперь.
Наталья открыла дверцу под раковиной. Мусорное ведро было девственно чистым, в него был вставлен новый пакет — ядовито-сиреневого цвета. Старый пакет со специями на три тысячи рублей уже уехал в контейнер во дворе. Там же, вероятно, покоился и японский нож, которым Наталья дорожила — Галина Петровна считала его слишком острым и опасным.
— Значит, она пришла, пока мы были на работе, выкинула мою еду, мои вещи, переставила посуду, а ты сидишь и жрешь эти котлеты? — Наталья смотрела на мужа как на посторонний предмет интерьера.
— Не жру, а ужинаю, — огрызнулся Игорь, наливая себе чай из заварочного чайника, который тоже был не их. Старый френч-пресс исчез, на его месте стоял пузатый фарфоровый чайник в цветочек — подарок свекрови на какой-то прошлый Новый год, который Наталья специально убрала на антресоль. — И да, у меня есть ключи, у мамы есть ключи. Она имеет право прийти к сыну. Она, между прочим, полы на кухне помыла. Ты когда последний раз за холодильником мыла? А она отодвинула и помыла.
Наталья посмотрела на пол. Линолеум был влажным и пах хлоркой так сильно, что першило в горле. Свекровь использовала «Белизну» — единственное средство, которое признавала. То, что от этого средства тускнеет рисунок, её не волновало. Главное — убить все живое.
— Я не просила мыть за холодильником, Игорь. Я не просила выбрасывать мои продукты. Я просила одного: чтобы в моем доме вещи лежали там, где я их положила.
— В нашем доме, — поправил Игорь, с громким хлюпаньем отпивая горячий чай. — Квартира, напомню, куплена в браке. А первый взнос давали мои родители. Так что технически мама тут больший хозяин, чем ты со своими специями. И вообще, скажи спасибо. Пришла с работы, готовить не надо, чистота, порядок. Другая бы в ноги поклонилась, а ты стоишь, губы дуешь. Неблагодарная ты, Наташка.
Он потянулся к вазочке, где раньше лежал горький шоколад. Теперь там возвышалась гора дешевых карамелек и сушек.
— Мать сказала, шоколад зубы портит. Сушки полезнее, — пояснил он, заметив ее взгляд. — Садись, поешь. Котлеты реально огонь.
Наталья молча подошла к раковине. Вместо её любимой губки — черной, жесткой, специальной — там лежал кусок поролона неопределенного цвета, явно вырезанный ножницами из старого куска диванной набивки или чего-то подобного. Галина Петровна любила «экономить» и считала покупные губки расточительством.
— Я не голодна, — ответила Наталья, чувствуя, как внутри разгорается холодная, расчетливая ярость, вытесняя усталость.
— Ну и зря. Завтра будешь сама готовить, раз мамино не нравится. Только смотри, чтобы опять кислятины не вышло. А то перед матерью неудобно, она старается, продукты переводит, а ты нос воротишь.
Игорь снова уткнулся в тарелку, потеряв к разговору всякий интерес. Для него проблема была исчерпана: жена просто капризничает, как обычно. Он искренне не понимал, почему порядок и наличие готовой еды могут вызывать что-то, кроме радости. Наталья вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не слышать чавканья и не чувствовать запаха хлорки и жареного лука, который теперь казался запахом чужого присутствия, въевшегося в стены их жизни.
Утро субботы для Натальи всегда было священным временем. Это были те самые драгоценные часы, когда можно было не вскакивать по будильнику, а лежать под теплым одеялом, наблюдая, как солнечные лучи медленно ползут по стене, и наслаждаться абсолютной тишиной. Сегодня она проснулась с улыбкой, предвкушая ленивый завтрак и чтение книги. На часах было ровно девять. И ровно в девять ноль одну в прихожей раздался скрежет металла о металл.
Звук поворачивающегося ключа в замке прозвучал в тихой квартире как выстрел. Два оборота, щелчок, скрип петель. Наталья напряглась, инстинктивно натягивая одеяло до подбородка. Входная дверь распахнулась, ударившись о тумбочку — ограничитель Галина Петровна игнорировала принципиально, считая, что двери нужно открывать «с душой», нараспашку.
— Подъем, сони! День уже в разгаре, а они все бока отлеживают! — голос свекрови заполнил пространство, мгновенно вытесняя уют и спокойствие.
Игорь, спавший рядом, дернулся и открыл один глаз. Вместо того чтобы возмутиться вторжением, он покорно сел на кровати, протирая лицо ладонями. Наталья молчала, глядя в потолок. Она чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение, от которого сводило скулы.
Галина Петровна, не разуваясь, прошла в спальню. На ней было драповое пальто, пахнущее улицей и нафталином, и ярко-синий берет. Она окинула комнату хозяйским взглядом генерала, инспектирующего казарму, и решительно направилась к окну.
— Духота-то какая! Как в склепе живете, честное слово. Кислорода ноль, одни микробы, — с этими словами она резко дернула плотные шторы. Ткань жалобно зашуршала, и комнату залил яркий, бьющий по глазам свет. — Вот! Солнце — это жизнь. А вы как кроты забились.
— Галина Петровна, сейчас девять утра. У нас выходной, — ледяным тоном произнесла Наталья, садясь в кровати. — Мы планировали спать до десяти. Вы могли бы хотя бы позвонить перед приходом?
Свекровь обернулась, изобразив искреннее удивление. Ее брови взлетели вверх, исчезнув под беретом.
— Позвонить? К родному сыну? Наташа, ты в своем уме? Я что, гостья какая-то? Я мать. И я беспокоюсь. Вон, посмотри на Игоря, бледный весь, круги под глазами. Это от нехватки воздуха и пыли. Кстати, о пыли.
Она ткнула пальцем в ковер с длинным ворсом, который лежал возле кровати.
— Этот пылесборник давно пора на помойку. Но раз уж он тут валяется, его надо выбить. Игорек, одевайся. На улице морозец хороший, свежо, как раз всю гадость из него выбьешь. И сам проветришься. Давай-давай, не сиди сиднем.
Игорь, который уже успел натянуть спортивные штаны, виновато посмотрел на жену, но тут же отвел взгляд.
— Мам, ну какой ковер? Мы еще даже не завтракали, — пробурчал он, но уже потянулся за свитером.
— Завтрак надо заслужить трудом, — отрезала Галина Петровна. — А то отрастил живот на казенных харчах. Давай, сворачивай. Я пока на кухне ревизию проведу, посмотрю, чем вы тут дышите.
Игорь молча начал скатывать ковер. Наталья смотрела на мужа и не узнавала его. В офисе он руководил отделом из десяти человек, принимал жесткие решения, спорил с подрядчиками. Здесь же, перед женщиной в синем берете, он превращался в безвольного подростка, боящегося получить нагоняй за двойку.
— Ты серьезно пойдешь выбивать ковер? Сейчас? — спросила Наталья, когда свекровь вышла в коридор.
— Наташ, ну ей проще уступить, — шепотом ответил Игорь, взваливая тяжелый рулон на плечо. — Ты же знаешь, она не отстанет. Сейчас быстренько выбью, она успокоится, чай попьет и уйдет. Потерпи часик, ради мира в семье.
Он вышел, оставив Наталью одну. «Ради мира в семье». Эта фраза стала девизом их брака, только мир почему-то всегда достигался за счет ее нервов и ее границ. Наталья встала, накинула шелковый халат и вышла из спальни. Ей хотелось умыться и выпить кофе, но кухня уже была оккупирована.
Галина Петровна стояла у подоконника и безжалостно обрывала листья у фикуса, который Наталья выращивала три года.
— Ты посмотри, он же у тебя загибается! — воскликнула свекровь, заметив Наталью. — Листья желтые, земля сухая. Ты его когда поливала? Я вот чайную заварку высыпала в горшок, хоть удобрение какое-то. А то стоит бедный, мучается.
Наталья увидела в горшке с белоснежной декоративной галькой мокрую, коричневую кашу из спитого чая. Галька, которую она так тщательно подбирала под цвет кашпо, была безнадежно испорчена.
— Это специальный сорт фикуса, у него листья с желтой каймой, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла Наталья. — И заварка в земле начнет гнить и заведет мошек. Я просила вас не трогать мои цветы.
— Ой, да что ты понимаешь в цветах! У меня на даче помидоры с кулак, а у тебя палка сухая. Учиться надо, пока старшие живы, а не огрызаться, — Галина Петровна вытерла руки о кухонное полотенце — то самое, которое было предназначено только для чистой посуды. — И вообще, Наташа, ты бы на себя в зеркало посмотрела. Халат этот... Короткий, прозрачный почти. Перед кем ты так ходишь? Стыдно должно быть. Женщина должна быть загадкой, а тут — срамота одна. Неудивительно, что Игорек такой дерганый, никакого покоя дома.
Наталья подошла к кофемашине, стараясь не смотреть на испорченный фикус.
— Игорь дерганый не из-за моего халата, а из-за того, что в его доме проходной двор, — сказала она, нажимая кнопку. Машина зажужжала, заглушая слова, но Галина Петровна все равно услышала.
— Проходной двор — это когда гости непрошеные, — назидательно произнесла она, усаживаясь на стул так, словно это был трон. — А мать — это святое. Я вот смотрю на тебя и думаю: и чем ты его взяла? Хозяйка никакая, спишь до обеда, характер скверный. Видно, приворожила парня. Ну ничего, я его выхожу.
В этот момент входная дверь открылась, и в квартиру ввалился Игорь, красный от мороза и физической нагрузки, в облаке снежной пыли.
— Фух, выбил! — бодро отрапортовал он, стряхивая снег с шапки. — Мам, чисто теперь, ни пылинки!
— Вот и молодец, — одобрила Галина Петровна. — А теперь иди руки мой, я там сырников принесла, в контейнере. Разогрей. А то жена твоя только кофе хлебать умеет, на нормальный завтрак времени нет.
Игорь прошмыгнул в ванную, стараясь не пересекаться взглядом с Натальей. Он включил воду посильнее, чтобы шум крана отрезал его от напряжения, висевшего в кухне. Наталья стояла с чашкой кофе, глядя на мужчину, которого считала своей опорой. Сейчас он казался ей чужим человеком — слабым, удобным, неспособным защитить ее даже от собственной матери. Она поняла, что этот субботний день, как и многие другие, безвозвратно испорчен, но самое страшное было в том, что Игорь этого даже не замечал. Для него все шло по плану: мама довольна, ковер чист, сырники на столе. А то, что его жена стоит с побелевшими костяшками пальцев, сжимая чашку, было всего лишь досадной мелочью, на которую можно закрыть глаза.
Вторник выдался сумасшедшим, и когда совещание, запланированное на шесть вечера, внезапно отменили, Наталья восприняла это как подарок судьбы. Она мечтала только об одном: прийти в тихую, пустую квартиру, набрать ванну с пеной и просто лежать, глядя на белую плитку, смывая с себя напряжение рабочего дня. Она специально не стала звонить Игорю, решив устроить маленький сюрприз и, возможно, заказать пиццу, наплевав на диеты и правильное питание.
Ключ мягко вошел в замочную скважину. Наталья открыла дверь бесшумно, по привычке, выработанной годами жизни с чутко спящими родителями. В прихожей горел свет, а на вешалке висело знакомое драповое пальто, от вида которого у Натальи внутри всё похолодело. Мечта о тишине рассыпалась в прах. Но то, что она услышала в следующую секунду, заставило ее замереть, не снимая обуви.
Голоса доносились из спальни. Дверь была приоткрыта, и оттуда лился уверенный, назидательный баритон свекрови, перемежающийся невнятным поддакиванием Игоря.
— Нет, ну ты посмотри на это, Игорёша. Разве приличная женщина такое на себя наденет? Это же чистая синтетика, сплошной полиэстер. Кожа не дышит, все преет. Отсюда и болячки потом всякие по женской части. А фасон? Тьфу! Веревочки одни. В наше время такое только девки с окружной носили, прости господи.
Наталья, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный комок, на ватных ногах прошла по коридору и толкнула дверь спальни. Картина, открывшаяся ей, навсегда выжгла в ее памяти остатки уважения к мужу.
Галина Петровна стояла перед распахнутым комодом — личным комодом Натальи, где хранилось только белье. Ее руки бесцеремонно перебирали содержимое ящиков. В данный момент она держала на отлете, двумя пальцами, словно дохлую крысу, черный кружевной комплект — дорогой, изысканный, который Наталья купила в элитном бутике на годовщину свадьбы. Тот самый, который Игорю когда-то так нравился.
Сам Игорь стоял, прислонившись плечом к дверному косяку гардеробной. Он не пытался остановить мать, не краснел, не отводил глаз. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и с выражением скучающего эксперта разглядывал белье собственной жены в руках матери.
— Игорёк, ну скажи, я права? — продолжала вещать свекровь, даже не заметив появившуюся в дверях невестку. — Жене нужны нормальные хлопковые трусы, высокие, удобные. А это... Это же вульгарщина. Сразу видно, ветра в голове гуляют. Хочет казаться кем-то, кем не является. Дешевка, одним словом.
— Да, мам, наверное, ты права, — лениво протянул Игорь. — Я ей говорил, что это выглядит вызывающе. Но она ж моды начитается...
Звук упавшей на пол сумки Натальи прозвучал как гром среди ясного неба. Галина Петровна вздрогнула и обернулась, но белье из рук не выпустила. На ее лице не отразилось ни тени смущения. Наоборот, она поджала губы, всем видом демонстрируя, что ее застали за важным и полезным занятием. Игорь же дернулся, словно его ударили током, и, наконец, отлип от косяка, инстинктивно делая шаг назад, за спину матери.
— Положи. Это. На место, — голос Натальи был тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. Она не кричала, но в этом шепоте было столько металла, что воздух в комнате, казалось, зазвенел.
Галина Петровна хмыкнула и небрежно бросила кружевной лиф обратно в ящик, словно грязную тряпку.
— О, явилась не запылилась. Раньше времени. А мы тут порядки наводим, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — В этом ящике черт ногу сломит. Все в кучу: и носки, и трусы эти срамные. Я решила разобрать, сложить стопочками, по цветам. А то Игорю носки найти утром — целая проблема.
— Это мой комод, — Наталья сделала шаг вперед, глядя прямо в глаза мужу, игнорируя свекровь. — Игорь, это мое нижнее белье. Ты стоял и смотрел, как твоя мать роется в моих трусах и обсуждает их с тобой? Ты обсуждал со своей матерью мою постель?
Игорь забегал глазами по комнате, ища спасения в узорах на обоях.
— Наташ, ну чего ты драматизируешь? — начал он своим привычным, ноющим тоном, пытаясь перевести всё в шутку или бытовую мелочь. — Мама просто стирку сортировала. Она хотела помочь сложить вещи после глажки. Ну попалось ей это белье, ну высказала она свое мнение. Она же старше, опытнее. Она о твоем здоровье заботится, между прочим. Синтетика — это реально вредно.
— Сортировала стирку? — переспросила Наталья, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. Та тонкая нить, которая еще держала ее рядом с этим человеком, лопнула с оглушительным треском. — В закрытом ящике комода? Стирку, которую я сама сложила два дня назад?
— Ну, перекладывала! — вмешалась Галина Петровна, уперев руки в боки. — Потому что сложено было по-идиотски! Как попало запихано. Я хотела место освободить. И вообще, ты как со старшими разговариваешь? Ты должна спасибо сказать, что я твое исподнее в руки беру, перебираю. Другая бы побрезговала, уж больно вид у него... потасканный.
Наталья посмотрела на комод. Ящики были выдвинуты, содержимое переворошено. Ее интимная жизнь, ее маленькие секреты, ее личное пространство — все было вывернуто наизнанку, залапано чужими грубыми руками и выставлено на посмешище. Но самым страшным было не это. Самым страшным было лицо Игоря. На нем было написано раздражение. Не стыд, не раскаяние, а досада от того, что жена пришла не вовремя и устроила сцену на ровном месте.
— Потасканный? — переспросила Наталья, чувствуя странное, ледяное спокойствие. — Ты, Игорь, тоже считаешь, что я выгляжу потасканно и вульгарно? Ты же сам выбирал этот комплект со мной. Ты говорил, что я в нем богиня. А теперь ты поддакиваешь маме, что я похожа на девку с окружной?
Игорь поморщился, как от зубной боли.
— Наташ, не начинай, а? Мама — человек старой закалки. У нее свои взгляды. Зачем ты обостряешь? Ну промолчала бы, кивнула. Нет, надо обязательно скандал раздуть. Подумаешь, белье увидели. Мы же семья, у нас секретов быть не должно.
— Семья... — эхом повторила Наталья. Она обвела взглядом комнату. Шторы снова были раздвинуты, на туалетном столике ее косметика была сдвинута в угол, а по центру стояла фотография Игоря в детстве в рамке, которую притащила свекровь. — Ты прав. У вас — семья. Крепкая, дружная семья, где мама выбирает сыну трусы и проверяет трусы его жены.
— Ты перегибаешь палку! — взвизгнула Галина Петровна. — Истеричка! Я говорила тебе, Игорек, она психованная. На людей кидается из-за тряпок. Я всего лишь хотела как лучше! Порядок навести, уют создать! А она... Неблагодарная!
Наталья молча подошла к комоду, резким движением задвинула ящики, чуть не прищемив пальцы свекрови, которая все еще стояла слишком близко.
— Уют, значит, — тихо произнесла она. — Знаешь, Игорь, я, наверное, действительно неблагодарная. Я не оценила ни котлет, ни выбитого ковра, ни перебранных трусов. Я, видимо, просто не доросла до вашего уровня семейного счастья.
Она повернулась и вышла из спальни. Не было слез, не было желания что-то доказывать. Было только четкое, кристально ясное понимание: это конец. В этой квартире для нее больше нет места. Здесь каждый сантиметр, каждый атом воздуха принадлежит Галине Петровне и ее послушному придатку по имени Игорь.
— Ты куда пошла? Мы еще не договорили! — крикнул ей вслед Игорь, но в его голосе слышалась неуверенность. Он привык, что Наталья покричит, поплачет в ванной, а потом выйдет и начнет извиняться за свою несдержанность.
Но Наталья не пошла в ванную. Она пошла в кладовку и достала чемодан. Звук молнии на пустом чемодане в тишине коридора прозвучал как звук застегивающегося мешка для трупов. Для трупа их брака.
Чемодан на кровати лежал раскрытой пастью, готовый поглотить прошлую жизнь. Наталья не укладывала вещи аккуратными стопками, как делала это обычно перед отпуском. Она сгребала одежду с вешалок вместе с «плечиками», швыряла джинсы и свитера комьями, не заботясь о том, что они помнутся. Сейчас важна была только скорость. Ей казалось, что если она задержится в этой квартире еще хоть на час, то стены, пропитанные запахом хлорки и чужой властности, просто раздавят ее.
Игорь стоял в дверях спальни, наблюдая за этим процессом с выражением брезгливого недоумения. Он все еще не верил. Для него это был очередной спектакль, попытка набить себе цену, женская манипуляция, чтобы он побегал, поуговаривал.
— Ну и долго ты будешь этот цирк устраивать? — наконец спросил он, кривя губы. — Думаешь, я сейчас на колени упаду? Наташ, тебе тридцать лет, а ведешь себя как школьница, которой не купили мороженое. Разбирай давай. Мать там чай заварила, с мятой, чтобы ты успокоилась.
Наталья на секунду замерла с охапкой блузок в руках, затем швырнула их в чемодан и повернулась к мужу. Взгляд ее был сухим и пустым, словно она смотрела сквозь него на грязное пятно на стене.
— Я не успокоюсь, Игорь. Я уезжаю. Спектакль окончен, занавес, актеры расходятся. Ты остаешься со своим главным зрителем и режиссером в одном лице.
В дверном проеме, за спиной мужа, нарисовалась фигура Галины Петровны. Она держала в руках чашку с дымящимся чаем и торжествующе улыбалась, хотя старалась придать лицу выражение скорбной озабоченности.
— Игорек, не держи ее, — пропела она елейным голосом. — Пусть проветрится. Побегает, нос поморозит, поймет, что никому она со своим гонором не нужна, кроме мужа законного, и приползет. Квартира-то чья? Наша. А она кто тут? Приживалка. Вот и бесится, что ее на место поставили.
Игорь, почувствовав поддержку, расправил плечи и шагнул в комнату, пытаясь перегородить Наталье путь к шкафу.
— Слышала? Мать дело говорит. Ты сейчас уйдешь, а назад я тебя могу и не принять. Или приму, но на других условиях. Хватит с меня твоих капризов. То борщ не тот, то шторы не те, то трусы не трогай. Ты жена или кто? Ты должна очаг хранить, а не нервы мне мотать после работы.
Наталья захлопнула крышку чемодана. Звук молнии прозвучал резко, как звук разрываемой ткани. Она поставила чемодан на пол, выпрямилась и подошла к Игорю вплотную. Он ожидал крика, слез, обвинений, но она говорила тихо, и от этого ему стало по-настоящему жутко.
— Очаг? — переспросила она. — Игорь, у нас нет очага. У нас есть полигон для самоутверждения твоей мамы. Ты даже не заметил, как превратился в мебель в собственной жизни. Ты думаешь, это семья? Это симбиоз, где один паразит пожирает другого, а ты счастлив быть кормом.
— Не смей так говорить про маму! — взвился Игорь, сжимая кулаки. — Она жизнь на меня положила! Она единственная, кто обо мне реально думает!
Наталья горько усмехнулась, берясь за ручку чемодана.
— Вот именно, Игорь. Она думает за тебя. Она живет за тебя. А мне в этой схеме места нет.
— Что за чушь ты несёшь?!
— Твоя мать снова открыла дверь своим ключом, чтобы проверить, помыла ли я посуду? А ты стоишь и мычишь, что «мама просто беспокоится»? Я замуж выходила за мужчину, а не за бесплатное приложение к свекрови! Я съезжаю отсюда, но уже без тебя!
В комнате повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а плотная, ватная тишина окончательного финала. Игорь открыл рот, чтобы что-то возразить, но не нашел слов. Он вдруг увидел свою жену не как удобную функцию, а как чужого, сильного и абсолютно недоступного человека.
— Ты... ты пожалеешь, — выдавил он наконец, но прозвучало это жалко.
— Нет, — покачала головой Наталья. — Я пожалею только о том, что потратила три года на попытку вырастить из тебя мужчину. Но, видимо, генетика сильнее.
Она достала из сумочки связку ключей. Брелок в виде маленького домика, который они покупали вместе, когда только въезжали сюда, звякнул о деревянную поверхность прикроватной тумбочки. Этот звук поставил точку.
Наталья покатила чемодан к выходу. Колесики глухо стучали по ламинату. Галина Петровна в коридоре демонстративно посторонилась, поджав губы, словно мимо проносили заразного больного.
— Скатертью дорога! — бросила она вслед невестке. — Ищи дурака, который твои истерики терпеть будет. А мы и без тебя прекрасно проживем. Чище будет!
Наталья даже не обернулась. Она надела пальто, сунула ноги в ботинки и открыла входную дверь. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, но он показался ей слаще самого изысканного парфюма. Это был воздух свободы. Она вышла на лестничную площадку и мягко, без хлопка, закрыла за собой дверь. Щелчок замка отрезал ее от прошлого.
В квартире остались двое. Игорь стоял посреди спальни, глядя на пустую вешалку в шкафу и на ключи, лежащие на тумбочке. Внутри него поднималась волна паники пополам со злостью. Он привык, что Наталья всегда рядом, всегда удобная, всегда виноватая. А теперь образовалась пустота. Кто будет гладить рубашки? Кто будет слушать его нытье по вечерам?
Галина Петровна зашла в спальню, громко прихлебывая чай. Она окинула сына довольным взглядом, подошла и по-хозяйски похлопала его по плечу.
— Ну, чего нос повесил? — бодро спросила она. — Баба с возу — кобыле легче. Найдешь себе нормальную, послушную, домашнюю. Я тебе помогу выбрать, у тети Вали дочка как раз развелась, хорошая девочка, хозяйственная.
Игорь посмотрел на мать. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на осознание ужаса своего положения, но тут же погасло, задавленное привычкой подчиняться.
— Ты права, мам, — глухо сказал он, опускаясь на край кровати, где только что лежал чемодан жены. — Она меня не ценила.
— Конечно не ценила! — подхватила Галина Петровна, усаживаясь рядом и включая телевизор. — Эгоистка. Ну ничего, сынок. Зато теперь заживем спокойно. Я сегодня пирогов напеку, с капустой. Ты же любишь?
— Люблю, — кивнул Игорь, окончательно превращаясь обратно в мальчика. — С капустой люблю.
Галина Петровна улыбнулась, чувствуя полное и безраздельное торжество. Территория была зачищена. Конкурент устранен. Сын снова принадлежал только ей. Она потянулась к пульту и сделала звук громче, заглушая тишину пустой квартиры, из которой только что навсегда ушла жизнь…