— Ты скажешь ему или мне самой это сделать?
Лариса стояла в дверях кухни — руки сложены на груди, губы сжаты так, будто она уже год репетировала эту фразу перед зеркалом. Дочь у плиты даже не обернулась. Мешала суп деревянной ложкой — медленно, намеренно спокойно, как человек, который давно понял: от этого разговора не сбежишь, можно только потянуть время.
— Мам, я варю борщ. Поговорим после.
— После свадьбы уже поздно разговаривать.
Катя всё-таки обернулась. Двадцать восемь лет, каштановые волосы убраны в небрежный хвост, передник в мелкий цветочек — тот самый, что мать купила ей ещё на выпускной. Будто нарочно надела сегодня.
— Мама. Что ты знаешь?
— Я знаю достаточно.
— Это не ответ.
Лариса прошла к столу, отодвинула стул, но садиться не стала. Так и стояла, держась за спинку — пальцы побелели.
— Максим не тот человек, за которого себя выдаёт.
— Ты это уже говорила. Три раза. Каждый раз по-другому. То он тебе не понравился внешне, то ты вдруг вспомнила, что он груб с официантами, то у него не та работа. Мам, ну придумай уже что-нибудь новенькое.
— Это не выдумки.
— А что это?
Пауза. Та самая — плотная, липкая, когда в комнате становится чуть меньше воздуха. Катя выключила огонь под кастрюлей. Борщ подождёт.
— Ты знала его отца?
Катя моргнула.
— Что?
— Его отца. Виктора Сергеевича Громова. Ты с ним знакома?
— Я видела его один раз. На смотринах. Нормальный мужик, тихий. Зачем ты про него?
Лариса наконец села. Медленно, будто кости вдруг стали чугунными. Взяла со стола солонку — маленькую, стеклянную, с отколотым краем — повертела в руках.
— Мы с Виктором были знакомы. Давно. До твоего отца.
— И что с того?
— Катя.
— Мам, я не понимаю, к чему ты ведёшь.
— Мы были близко знакомы.
Секунда. Две. До Кати дошло не сразу — сначала просто изменилось выражение лица, потом она отошла назад, упёрлась спиной в край плиты.
— Нет.
— Катя…
— Нет, подожди. Ты сейчас говоришь, что…
— Я ничего ещё не сказала.
— Ты говоришь это своим видом! Мама, ты вообще понимаешь, что ты сейчас…
— Я понимаю. Именно поэтому молчала два года. Пока вы встречались — молчала. Думала, само рассыплется. Не рассыпалось.
Катя смотрела на мать так, как смотрят на человека, которого знали всю жизнь и вдруг увидели впервые. Лариса не отводила взгляд. Солонка в её руках всё крутилась — туда-сюда, туда-сюда.
— Ты хочешь сказать, что Максим — это…
— Я хочу сказать, что ты должна знать правду, прежде чем наденешь кольцо.
За окном во дворе кто-то запустил газонокосилку. Самый нелепый звук для такой тишины.
Катя сползла на табурет. Не села — именно сползла, как будто из неё разом вынули позвоночник. Уставилась в пол — на старую плитку с трещиной посередине, которую мать обещала переложить ещё пять лет назад.
— Сколько лет тебе было?
— Двадцать три.
— А ему?
— Тридцать один.
Катя подняла глаза.
— И долго?
— Полтора года. Потом он уехал. Просто уехал — чемодан, такси, телефон недоступен. Я узнала через месяц, что он женился в Самаре. Там у него уже была семья. Там родился Максим.
— Ты уверена, что это он?
— Катя, я видела его на ваших смотринах. Я чуть не упала в обморок прямо в прихожей. Ты помнишь, я сказалась больной и ушла раньше?
Катя помнила. Тогда ещё обиделась — решила, что мать специально портит вечер.
— Может, просто похож?
— Родинка под левым ухом. Шрам на подбородке — он говорил, упал с велосипеда в детстве. Голос. Катя, я этого человека полтора года слышала каждый день.
Молчание легло между ними плотно, как первый снег — тихо и необратимо.
— Почему ты два года молчала?
Лариса поставила солонку на стол. Аккуратно, в центр старого пятна от чая.
— Потому что не знала, как это говорится. Такого в книгах не пишут.
— А сейчас вдруг нашла слова?
— Сейчас у меня нет выбора. До свадьбы три недели.
Максим приехал в половину седьмого — как всегда, без звонка, с пакетом мандаринов и улыбкой человека, у которого всё хорошо. Катя открыла дверь и смотрела на него секунды три дольше обычного.
— Ты чего? Случилось что-то?
— Заходи.
Он зашёл, бросил куртку на вешалку, заглянул на кухню. Лариса сидела за столом с чашкой чая, который давно остыл. Подняла глаза — и Максим сразу почувствовал: что-то не так. Воздух в квартире был не тот.
— Лариса Павловна, добрый вечер.
— Добрый.
Одно слово. Сухое, как прошлогодний лист.
Катя встала у окна — спиной к обоим, смотрела во двор. Максим переводил взгляд с одной на другую.
— Вы мне скажете, что происходит, или я должен угадывать?
— Твоего отца зовут Виктор Сергеевич? — Катя не обернулась.
— Да. Ты же знаешь.
— Он жил в Воронеже? В девяностых?
Пауза. Короткая, но Катя её почувствовала спиной.
— Откуда ты…
— Максим. Он жил в Воронеже?
— Да, жил. Он много где жил, он по работе мотался. Катя, что за допрос?
Она наконец обернулась. Посмотрела на него — долго, внимательно, будто видела первый раз. Искала родинку под левым ухом. Нашла.
— Ты знал, что твой отец был знаком с моей матерью?
Максим открыл рот. Закрыл. Повернулся к Ларисе.
— Лариса Павловна, вы о чём?
— О том, о чём вы оба уже догадались, — сказала Лариса спокойно. Слишком спокойно. — Мне нужно знать одно: тебе отец что-нибудь рассказывал? О Воронеже? О женщине, которую он там оставил?
Максим сел. Прямо на табурет посреди кухни, не снимая ботинок.
— Он говорил… что в молодости был не подарок. Это его слова.
— Не подарок, — повторила Лариса. — Красиво сформулировано.
— Подождите. Вы хотите сказать, что вы и он…
— Я хочу сказать, что прежде чем ваша свадьба состоится, твой отец должен сдать анализ. И ты тоже.
Тишина треснула — как та плитка на полу. Максим смотрел на Ларису, потом на Катю.
— Катя.
— Не смотри на меня так.
— Ты в это веришь?
— Я не знаю, во что верить! — она наконец сорвалась — голос не громкий, но острый. — Мне два часа назад сказали, что мой жених, возможно, мне… что мы можем быть… Максим, мне нужно, чтобы это оказалось неправдой!
Мандарины так и лежали на краю стола. Один укатился, упал, покатился по полу.
Никто не поднял.
Виктор Сергеевич приехал на следующий день. Максим позвонил ему вечером — коротко, без подробностей: приедь, это важно. Отец не задавал вопросов. Наверное, почувствовал по голосу, что вопросы здесь лишние.
Он вошёл в квартиру — крупный, чуть сутулый, с сединой на висках — и сразу увидел Ларису. Остановился в дверях прихожей. Секунда. Две. Пять.
— Лара.
— Витя.
Максим смотрел на отца. Катя смотрела на мать. Никто не двигался — как будто кто-то нажал паузу и забыл, где кнопка.
Первой заговорила Катя.
— Вы знакомы. Значит, это правда.
— Катя… — начал Максим.
— Молчи. — Она подняла руку. — Пусть он скажет.
Виктор медленно прошёл в комнату. Сел на диван, положил руки на колени. Большие, рабочие руки — такие же, как у Максима. Катя заметила это и отвела взгляд.
— Лара, зачем ты это подняла?
— Затем, что у нас нет выбора, — сказала Лариса. Голос ровный, но пальцы вцепились в подлокотник кресла. — Они женятся через три недели.
— И что? Мы с тобой не родственники. Наши дети…
— Ты уверен?
Пауза. Такая долгая, что за окном успела проехать машина, залаяла собака во дворе и снова стихла.
— Лара. — Голос Виктора упал до низкого, почти неслышного. — Ты сейчас говоришь то, что я думаю?
— Катя родилась в девяносто шестом. В июне.
Максим резко встал.
— Подождите. Подождите оба. Вы хотите сказать, что…
— Я ничего не хочу говорить наверняка, — оборвала Лариса. — Именно поэтому нужен анализ. Я могла ошибиться с датами. Я хочу ошибиться. Но я не могу позволить своей дочери выйти замуж, не зная правды.
Катя стояла у стены. Она давно перестала следить за разговором — просто смотрела на отца Максима и пыталась найти в его лице хоть что-то чужое, далёкое, не своё. Нос — нет, не похож. Глаза — карие, у неё серые. Но подбородок…
— Мам. У меня есть родинка за ухом.
— Я знаю.
— У тебя такая же.
— Катя, не надо…
— У тебя такая же! — голос сорвался. — Это ничего не значит, это просто совпадение, это…
— Катюша. — Максим шагнул к ней, но она отстранилась. Не грубо. Просто — отстранилась.
— Не трогай меня пока. Пожалуйста.
Он остановился. Смотрел на неё — и в его глазах было что-то такое, от чего у Кати сжалось горло. Не страх. Не злость. Что-то хуже — растерянность человека, у которого из-под ног убирают пол, а он ещё не упал, но уже понимает, что падение неизбежно.
— Пап. — Максим повернулся к отцу. — Скажи мне прямо. Это возможно?
Виктор долго молчал. Потёр лицо ладонями — тяжёлый, усталый жест.
— Я не знал про ребёнка. Лара, клянусь — я не знал.
— Я тебе не писала, — сказала Лариса тихо. — Ты уехал. Я решила сама.
— Это не ответ на мой вопрос, — сказал Максим.
Виктор посмотрел на сына. Потом на Катю. Потом снова на сына.
— Это возможно. Теоретически. Но я не знаю. Никто не знает без анализа.
Катя засмеялась. Неожиданно для всех, включая себя — короткий, почти истеричный смешок.
— Теоретически. Господи. Мы готовим свадьбу, у меня куплено платье, заказан зал на восемьдесят человек — и всё это теоретически может оказаться… — она не договорила.
Максим медленно сел обратно. Взял со стола мандарин — тот самый, что вчера никто не поднял с пола, Катя убрала его утром на стол. Повертел в руках.
— Когда будет результат?
— Три дня, — сказала Лариса.
— Три дня, — повторил он. Голос абсолютно ровный. — Хорошо.
И эта ровность была страшнее любого крика.
Результат пришёл в среду. Утром, на телефон Ларисы — она настояла, чтобы первой. Катя не спорила.
Мать позвонила в восемь семнадцать.
— Катя.
— Да.
— Всё хорошо.
Три секунды тишины. Потом Катя сползла по стене прямо на кухонный пол — в пижаме, босиком на холодной плитке — и просто молчала. Дышала. Лариса на другом конце тоже молчала. Им не нужны были слова — они обе понимали, какой груз только что сняли с плеч.
— Мам.
— Да.
— Ты могла сказать мне раньше. Не за три недели.
Пауза.
— Могла. Боялась.
— Чего?
— Что ты выберешь его, а не правду.
Катя закрыла глаза. За окном утренний двор просыпался — хлопнула дверь подъезда, зашаркали чьи-то шаги по асфальту, голуби устроили возню на карнизе.
— Я бы выбрала правду, мам.
— Я знаю. Теперь знаю.
Максим приехал через час. Позвонил в дверь — хотя у него был ключ. Катя открыла. Они смотрели друг на друга молча, потом он шагнул вперёд и обнял её так, будто боялся, что она исчезнет, если разожмёт руки.
— Никогда больше, — сказала она в его плечо.
— Что?
— Никаких тайн. Между нами — никаких.
Он не ответил словами. Просто сильнее обнял.
Лариса приехала вечером — с борщом в кастрюле и тортом из той самой кулинарии на углу. Поставила на стол, разлила по тарелкам. Виктор не приехал — и правильно сделал. Некоторые долги оплачиваются не встречами, а отсутствием.
За столом было тихо. Хорошая тишина — не та, что давит, а та, что отпускает.
— Вкусно, — сказал Максим.
— Ешь, — ответила Лариса.
И впервые за три недели это прозвучало не как приговор