— Мам, она приедет в воскресенье. Просто поговори с ней. Нормально поговори, слышишь?
Галина Петровна стояла у плиты и помешивала борщ с таким видом, будто эта кастрюля была виновата во всех её бедах. Деревянная ложка стучала о край — раз, два, три. Ритм раздражения.
— Я всегда нормально разговариваю, — сказала она, не оборачиваясь.
— Ага. Как в прошлый раз с Катей. Ты спросила, на что живут её родители, и потом три раза уточнила.
— Я просто интересовалась.
— Мам.
Она наконец обернулась. Андрей стоял в дверях кухни — тридцать два года, а смотрит как в детстве, когда разбил окно мячом. Виноватые глаза. Только теперь за этой виноватостью что-то твёрдое.
— Галя, — сказал он. — Я тебя прошу.
Не мам. Галя. Это она заметила.
— Хорошо. Приедет — поговорим, — она повернулась обратно к кастрюле. — Как её зовут вообще?
— Вика.
— Вика. Хорошо. А фамилия?
Пауза. Нехорошая такая пауза, с запахом.
— Белоцерковская.
Ложка замерла.
— Это которые строят в нашем районе?
— Да.
— Те самые Белоцерковские? У которых офис на Лесной, а сын на «Мерседесе» в восемь лет катался в смысле племянник по двору?
— Мам, ты это из головы придумала.
— Ничего я не придумала! Я в окно видела! Там мальчик, лет восемь, за рулём сидел, а охранник рядом стоял и смеялся! Это нормально, по-твоему?
Андрей закрыл глаза. Открыл.
— Мам, это не Вика виновата.
— А кто виноват? Я? Я виновата, что всю жизнь честно работала, в школе тридцать лет, таблицу умножения вдалбливала в чужие головы, а теперь должна сидеть за одним столом с людьми, у которых охранники смеются над детьми на «Мерседесах»?
— Там не было никакого охранника!
— Был!
Борщ закипел. Галина Петровна убавила газ. Руки не дрожали — это она себе заметила как достижение.
— Приедет твоя Вика, — сказала она тихо. — Посмотрим, что за человек.
Андрей выдохнул. Ушёл в комнату. Она слышала, как он упал на диван — тот скрипнул привычно, по-родному.
Галина Петровна посмотрела на борщ. Нормальный борщ. Её борщ. Свёкла с огорода сестры, капуста своя, мясо — та самая говядина, которую она три часа выбирала на рынке, потому что дешевле двухсот за кило брать стыдно, а дороже — не на что.
Белоцерковские.
Она переставила кастрюлю на другую конфорку просто чтобы что-то сделать.
Вика приехала в воскресенье в половину второго. Не на «Мерседесе» — на такси. Это Галина Петровна заметила сразу, потому что специально смотрела в окно с без четверти час.
Девушка вышла из машины и посмотрела на подъезд. Просто посмотрела. Без гримасы, без паузы — просто увидела пятиэтажку с облупленными козырьками и пошла к двери.
Одета была... нормально. Джинсы, белая рубашка, кроссовки. Никаких цепей, никаких сумок размером с чемодан. Галина Петровна даже немного расстроилась — она готовилась к другому.
— Здравствуйте, — сказала Вика прямо с порога. Голос спокойный, взгляд прямой. — Я Вика. Вы, наверное, уже всё про меня знаете.
— Кое-что слышала, — сказала Галина Петровна и отступила, пропуская в прихожую.
Андрей стоял за её спиной и, кажется, не дышал.
За столом Вика ела борщ. Ела нормально — не ковыряла, не смотрела на тарелку с подозрением. Съела полную тарелку и попросила ещё хлеба.
— Вкусно, — сказала она просто.
— Свёкла с огорода, — ответила Галина Петровна, и в голосе помимо воли вышла гордость.
Потом помолчали. Андрей рассказывал что-то про работу, Вика слушала и иногда добавляла — аккуратно, не перебивая. Галина Петровна следила. Это была её работа — тридцать лет смотреть на людей и понимать, где правда, а где спектакль.
Спектакля не было. Это её и беспокоило.
— А ваши родители знают про Андрея? — спросила Галина Петровна в паузе между чаем и конфетами.
Вика подняла глаза.
— Знают. Папа спросил, чем он занимается. Я сказала — инженер. Папа сказал: хорошо.
— И всё?
— И всё.
Галина Петровна взяла конфету. Развернула медленно.
— Странно.
— Почему странно?
— Потому что обычно такие люди... хотят равных.
Вика помолчала секунду. Не обиделась — подумала.
— Мой папа сам из Харькова. Приехал с одним чемоданом. Он не забыл, откуда.
Это Галина Петровна не ожидала.
Неделю спустя позвонила Тамара — подруга с третьего этажа, главный источник всего, что происходит в радиусе пяти кварталов.
— Галь, я слышала, твой Андрей на Белоцерковской женится? Это правда?
— Встречается пока.
— Ну ты как? Нормально?
— Нормально.
— Галь, — Тамара понизила голос, хотя звонила по телефону и понижать было незачем. — Это же другой мир. Ты понимаешь? Они тебя на порог не пустят. Там свои правила. Там на таких, как мы, смотрят вот так вот.
— На таких как мы — это как?
— Ну. Ты понимаешь.
— Не понимаю, объясни.
Тамара замолчала. Потом сказала обиженно:
— Я за тебя переживаю.
— Спасибо. Борщ хочешь? Остался со вчера.
Трубку положила. Стояла в коридоре и думала — злится она или нет. Оказалось — нет. Оказалось, что злость куда-то уехала, а на её месте что-то другое, неудобное, как камень в ботинке.
Через три дня Вика позвонила сама.
— Галина Петровна, добрый день. Я хотела спросить — вы в субботу свободны?
— Смотря зачем.
— Папа хочет познакомиться. С вами. Он сказал — раз мы с Андреем серьёзно, то надо встретиться. По-человечески, говорит.
Галина Петровна сжала трубку.
— Это где встретиться?
— У нас дома. Или где вам удобно — он готов приехать к вам, если хотите.
Пауза.
— Пусть приедет.
Сказала — и сама не поняла зачем. Может, из упрямства. Может, потому что хотела посмотреть, как этот человек из Харькова с чемоданом будет смотреть на её пятиэтажку.
В пятницу вечером она перемыла всю кухню. Потом перемыла снова. Андрей стоял в дверях и смотрел.
— Мам, не надо.
— Что не надо?
— Вот это всё. Суетиться. Доказывать.
— Я не доказываю. Я мою кухню.
— Ты в третий раз моешь одно и то же окно.
Галина Петровна опустила тряпку. Посмотрела на окно. Чистое, блестящее, совершенно ненужное в темноте.
— Иди спать, — сказала она.
Белоцерковский приехал в субботу в полдень. Без охраны. Без «Мерседеса» — на обычной серой «Тойоте», сам за рулём. Вышел — невысокий, лет шестидесяти, с руками, которые явно знали что-то кроме переговоров. Пожал Андрею руку крепко, по-настоящему.
— Михаил, — сказал он Галине Петровне и протянул руку тоже ей, не букет, не коробку — руку.
— Галина, — ответила она и пожала.
За столом говорил он мало. Ел борщ — тоже хорошо ел, с хлебом. Спросил про рецепт. Она объяснила. Он слушал серьёзно, как будто записывал.
Потом наступила та самая тишина, которую Галина Петровна три недели репетировала у себя в голове.
— Я хочу сказать кое-что, — начала она, и голос вышел ровнее, чем она ожидала. — Я не против вашей дочери. Вика — хорошая девушка. Я вижу. Но я хочу, чтобы вы понимали — у меня сын один. Один. И я всю жизнь... — она остановилась, подбирая слово, — всю жизнь следила, чтобы ему не было стыдно. За меня. За нашу квартиру. За всё это.
Михаил молчал. Смотрел на неё.
— И теперь я боюсь, — сказала она. Это слово вышло само, она не планировала его говорить. — Боюсь, что он войдёт в ваш мир — и потеряется там. Или что ваш мир его выплюнет. Или что Вика когда-нибудь скажет ему — ты не такой. И он мне об этом не расскажет, потому что не захочет расстраивать.
Андрей за столом не двигался.
Михаил отложил ложку.
— Галина, — сказал он, — можно я тоже скажу кое-что?
— Говорите.
— Я приехал в Москву в девяносто четвёртом. Мне было двадцать восемь. У меня было сто двадцать долларов, чемодан и адрес двоюродного брата, который к тому времени уехал в Германию и забыл мне сообщить. Я две недели спал на вокзале. Потом нашёл работу — таскал ящики на рынке. Потом другую работу. Потом ещё. Я не рассказываю это, чтобы вы мне аплодировали. Я рассказываю, потому что Вика знает эту историю. Она выросла на этой истории. И она выбрала вашего сына не потому, что он с деньгами. Потому что он — человек. Она умеет это видеть. Я научил.
Галина Петровна смотрела на него.
— А вы боитесь, что она его сломает, — продолжил Михаил тихо. — Я понимаю. Я тоже боялся — за неё. Когда она привела его первый раз, я думал: инженер, хорошо. Но выдержит ли? Потому что Вика — непростая. Она привыкла к определённым вещам. Не к деньгам — к честности. Если что-то нечестно, она уходит. Всегда уходила.
— Значит, мы оба боимся, — сказала Галина Петровна.
— Значит, мы оба любим своих детей, — поправил Михаил.
Андрей за столом наконец выдохнул — громко, неловко. Вика покосилась на него и еле заметно улыбнулась.
— Ещё борщ? — спросила Галина Петровна.
— С удовольствием, — сказал Михаил
Они ушли около четырёх. Вика обняла её в прихожей — аккуратно, не навязываясь — и сказала тихо:
— Спасибо за борщ. Правда.
— Рецепт дать?
— Да. Очень хочу.
Михаил на пороге обернулся.
— Галина, у вас хороший сын. Крепкий.
— Я знаю, — сказала она.
Дверь закрылась. Андрей остался — прислонился к стене в прихожей и смотрел на неё.
— Ну? — спросил он.
— Что ну.
— Мам.
Она прошла мимо него на кухню. Поставила чайник. Посмотрела в чистое окно — на улицу, на тополь, на серое небо над пятиэтажкой напротив.
— Нормальный мужик, — сказала она наконец.
Андрей не ответил. Она услышала, как он улыбается — по тишине.
— И она нормальная, — добавила Галина Петровна, и деревянная ложка легла на край кастрюли тихо, без стука. — Только пусть не думает, что я буду молчать, если что-то не так.
— Ты никогда не молчишь.
— Вот именно. Предупреди её заранее.
Чайник зашумел. За окном качнулся тополь.
Всё.