Эдик «Акула» Халилов, ведущий риелтор агентства «Элит-Метр», поправил запонки и посмотрел на свои дорогие смарт-часы. «Apple Watch» показывали, что до сделки века оставалось пятнадцать минут. Он просто горел внутри оттого, какая «крупная рыба» ему попалась. Риелторы его уровня в шутку называли такие сделки «шоколадно-нафталиновыми».
Сделка была сладкой, как первый откат. Трехкомнатная квартира в сталинской высотке на Котельнической набережной. Видовая. Потолки три двадцать. Лепнина, дубовый паркет, история. А главное — хозяин.
Семён Ильич, божий одуванчик, профессор какой-то там палеоботаники. Одинок, доверчив, из родственников — только фикус и стенокардия.
Эдик обрабатывал деда полгода. Носил апельсины, слушал бредни про мезозойскую эру, поддакивал жалобам на давление. И вот, наконец, уговорил. Схема классическая: деду — «уютный домик в деревне» (гнилая дача в ста километрах от МКАДа), Эдику — генеральная доверенность и ключи от хором стоимостью в пятьдесят миллионов.
— Ну, Семён Ильич, — Эдик перешагнул порог, сияя винирами. — Вещички собрали? Машина уже ждет. Воздух там, в деревне — закачаешься! Не то что эта ваша московская гарь. На русской природе все боли как рукой снимает. А лет там какой, хоть каждый день за грибами ходи.
Старик сидел в огромном кожаном кресле посреди полупустой гостиной и грустно смотрел на люстру.
— Да, Эдуард, собрал… Только вот сердце не на месте. Может, зря мы это? Тут вся жизнь прошла. Отец этот кабинет получил лично по распоряжению Лаврентия Павловича. Может здесь моё место?
Эдик поморщился. Опять начинается. Ну сколько можно ныть про прошлое и каких-то там совковых личностей, про которых уже все забыли.
— Какой Лаврентий, Семён Ильич? Двадцать первый век! Вам покой нужен, сверчки, молочко парное. А тут что? Шум, пробки. Давайте подписывать, нотариус внизу в машине, мерзнет человек. У вас вон томик Есенина на столе лежит, а он про русскую берёзу помните как писал? У вас не одна, а десять таких под окном стоять будет!
Он выложил на антикварный стол папку с документами. Бумага была плотной, дорогой. Договор дарения.
Эдик достал свою счастливую ручку «Parker» — ею он подписал уже десяток таких «выгодных» обменов.
— Вот здесь, галочка. И здесь.
Семён Ильич вздохнул, надел очки, взял ручку.
И тут началось.
Ручка, которая еще утром исправно писала, вдруг чиркнула по бумаге сухим жалом. Дед нажал сильнее. Ничего.
— Засохла, что ли? — пробормотал старик.
— Да быть не может, — Эдик выхватил «Паркер». Расписался на салфетке — идеальная синяя линия. — Пишет! Пробуйте еще раз.
Старик снова прижал перо к бумаге. Раздался громкий, неприличный треск. Ручка лопнула прямо в его руке, залив чернилами договор, белоснежную скатерть и манжету Эдика.
— Черт! — взвизгнул риелтор. — Рубашка «Бриони»! Двадцатка зелени!
— Чего зелени?
— Да это я так, опять про природу вспомнил.
В этот момент массивная дубовая дверь в коридор с грохотом захлопнулась. Сама. Сквозняка не было — окна заклеены на зиму еще с 1985 года.
Лампочка в люстре мигнула и погасла. В комнате повис тяжелый, пыльный сумрак.
— Семён Ильич, у вас проводка гнилая, — нервно сказал Эдик, вытирая чернила платком. — Вот видите? Срочно надо съезжать. Тут жить опасно.
— Тут жить ответственно, — раздался голос.
Голос звучал не от деда. Он шел отовсюду: из стен, из вентиляции, из старого радиоприемника «Рекорд». Голос был скрипучий, властный, с интонациями советского бюрократа, принимающего жалобу.
Эдик завертел головой.
— Кто здесь? Семён Ильич, у вас гости?
— Нет, — прошептал профессор, бледнея. — Это… кажется, Товарищ Начальник ЖЭКа.
— Какого ЖЭКа? Вы бредите?
Из темного угла, где стоял книжный шкаф, отделилась тень. Она сгустилась, обрела форму. Перед Эдиком стоял невысокий мужичок. В галифе, в гимнастерке образца сороковых годов, с карандашом за ухом. Только он был полупрозрачным, и сквозь него просвечивали корешки Большой Советской Энциклопедии.
Существо поправило очки на носу и строго посмотрело на риелтора.
— Гражданин Халилов Эдуард Рафикович? — спросил призрак, открывая папку, которая материализовалась из воздуха.
— Д-да… — Эдик попятился и уперся задом в стол. — А вы кто? Полиция? Розыгрыш? Где камеры?!
— Управление Домового Хозяйства и Контроля Совести, — отчеканил призрак. — Старший уполномоченный по квартире номер семь, Кузьма Петрович. Поступил сигнал о неправомерном отчуждении социалистической собственности. А вы, как я смотрю, капитализмом промышляете, да ещё стариков дурить взялись.
Эдик нервно хохотнул.
— Мужик, ты голограмму вырубай. Я сейчас охрану вызову. Дед, это твои шуточки? Студенты-театралы? Я вам сам такой спектакль устрою, если не прекратите! У меня адвокат сам Приокский. Слышали?
Он достал айфон, но экран был черным. Телефон не работал.
— Нарушаем, гражданин, — Кузьма Петрович покачал головой. — Пытаетесь обмануть ветерана умственного труда. Форма 286-Б, «Мошенничество в особо циничной форме». Карается высшей мерой административного воздействия.
— Какой мерой? — Эдик почувствовал, как по спине пополз ледяной холод.
— Выселением из реальности, — буднично сказал Домовой. — В паспортный стол Вечности. Без права переписки. Расстрел вас ждёт, одним словом.
Вдруг стены комнаты начали сужаться. Не метафорически, а реально. Обои затрещали. Потолок стал опускаться, как пресс. Паркет под ногами Эдика превратился в зыбкое болото из старых квитанций за квартплату. Он попытался сделать шаг, но ноги увязли в бумажках по колено.
— Отпустите! — заорал Эдик. — Я жаловаться буду! Я в мэрию позвоню!
— Звоните, — разрешил Домовой. — Только там сейчас обед. С 1937 года.
Эдик рванулся к двери. Но двери не было. Вместо нее была сплошная стена, оклеенная газетами «Правда». Он начал колотить по ней кулаками.
— Выпустите! Я ничего не подписывал! Я передумал!
— Передумал — это хорошо, — заметил Кузьма Петрович, закуривая папиросу (дым пах не табаком, а старой библиотечной пылью). — Но протокол уже составлен. Для аннулирования требуется оплатить штраф.
— Сколько?! — завопил Эдик, шаря по карманам. — Вот! Наличка! Пять штук баксов! Часы возьми!
Домовой брезгливо посмотрел на доллары.
— Валютными операциями не занимаемся. Штраф взимается натурой. Искренностью.
— Чего?
— Правду говори. Зачем старика обидел?
Эдик чувствовал, что потолок уже давит на макушку. Лепнина с серпом и молотом уперлась прямо в темечко.
— Я… я денег хотел! — заорал он. — У меня ипотека! Кредит на «Гелик»! Любовница шубу просит! А деду этому зачем хоромы? Ему помирать скоро! У вас же в вашем Союзе лозунг был "дорогу молодым". А мне кто поможет? Государство наше? Никто. Вот я и кручусь как могу. Да и вообще я жертва капиталистического режима!
Потолок остановился.
— Ну вот, чистосердечное признание, — кивнул Домовой. — Облегчает вину, но не снимает ответственности. Значит так, гражданин спекулянт. Ордер на ваш арест я пока придержу. Под сукном. Но с условием.
Стена из газет «Правда» разорвалась, образуя узкий проход к выходу.
— Вон отсюда. И чтоб духу твоего капиталистического здесь не было. И документы все порви. И бабушке своей позвони, в Саратов. А то она третий год ждет, пока внучек о ней вспомнит. Не позвонишь до вечера — найду. Я ведь не только в этой квартире прописан. У нас сеть. Всесоюзная.
Эдика не нужно было просить дважды. Он вылетел в подъезд, забыв папку, портфель и самоуважение. Лифт не работал (конечно же). Риелтор бежал вниз по лестнице с двенадцатого этажа, и ему казалось, что ступеньки хватают его за ноги, а перила шипят: «Жульё…».
Выскочив на набережную, он упал на колени, жадно глотая холодный московский воздух. Руки тряслись. На манжете белой рубашки расплывалось чернильное пятно, странно похожее на череп с костями.
Он достал телефон — тот внезапно включился. Первым делом Эдик набрал не юристу, не начальнику, а бабушке в Саратов.
— Алло, бабуль? Это я… Да, Эдик. Живой… Ба, прости меня…
В квартире №48 снова было тихо.
Семён Ильич поднял с пола «Паркер» (целый и невредимый) и аккуратно положил его на стол.
Призрак Кузьмы Петровича подмигнул и растаял, превратившись в обычного серого кота, который сидел на подоконнике и вылизывал лапу.
— Спасибо, Кузенька, — вздохнул профессор, наливая в блюдечко молока. — Выручил. А то я уж думал — всё, пропал. Не умею я с ними, с нынешними, разговаривать. Нахрапистые они.
Кот перестал умываться и посмотрел на старика умными, совсем не кошачьими глазами.
— Мяу, — сказал он.
Но Семёну Ильичу послышалось: «Служим трудовому народу, Семён Ильич. Чай ставь. И валерьянку доставай. Нам еще квитанции за свет проверять, там опять лишний киловатт приписали, ироды…»
За окном шумела Москва, сверкали огни бизнес-центров, куда-то спешили «Майбахи». Но в старой высотке горел теплый желтый свет, и границы этого маленького мира были на замке. Надежном, амбарном замке, ключи от которого были только у совести.
Спасибо за внимание!