— Не дам. И не проси.
Нина Семёновна убрала ключи за спину и посмотрела на меня так, как смотрят на бродячую собаку, которая вошла в чужой двор.
Мы стояли в прихожей. Я только что вернулась из командировки — три дня Екатеринбурга, переговоры, ни одного нормального сон. За спиной у меня был чемодан на колёсиках. В руках — пакет с продуктами.
— Нина Семёновна, — сказал я. — Максим в больнице. Вы мне сами позвонили два часа назад. Я прилетела первым рейсом.
— Ну и что. — Она не двинулась с места. — Ключи у меня. Буду я здесь жить, пока Максимушка болеет. Приглядывать за хозяйством.
— Это моя квартира.
— Это квартира моего сына. Я его мать. Я имею право.
Раньше я бы, наверное, начала объяснять. Или расстраиваться. Или звонить мужу в палату, чтобы он сказал маме «ну мааам, ну пожалуйста».
Но это было раньше.
Я поставила пакет на пол. Достала телефон. Открыла приложение Росреестра — я сохранила выписку из ЕГРН ещё полгода назад, когда мы оформляли покупку.
— Посмотрите сюда, — сказал я и показала экран.
Нина Семёновна прищурилась.
На экране была выписка. Объект: квартира, Москва, улица Строителей, дом 14, квартира 67. Кадастровый номер. И далее — строка «Правообладатель»:
Воронова Марина Сергеевна.
Это я.
Мы с Максимом покупали квартиру пять лет назад. Первоначальный взнос — два с половиной миллиона — были мои. Накопленные за семь лет работы в банке. Максим в тот момент менял работу и попросил оформить на меня — «так удобнее с ипотекой». Ипотеку тоже плачу я: восемьдесят три тысячи в месяц, автоплатёж с моей карты.
По статье 34 Семейного кодекса имущество, нажитое в браке, считается совместным. Но в нашем случае — брачный договор, который мы подписали по настоянию моего отца. Квартира в нём указана как моё личное имущество.
Нина Семёновна водила взглядом по экрану.
— Это ненастоящее, — сказала она наконец. — Напечатать можно что угодно.
— Это официальная выписка из ЕГРН, заверенная Росреестром, — ответила я. — С цифровой подписью. Вот QR-код для проверки.
Она смотрела на QR-код, как на что-то враждебное.
— Максим ничего мне не говорил.
— Максим знает. Мы оба подписывали документы.
Долгая пауза. За окном шёл мелкий апрельский снег. Где-то в квартире капал кран.
— Значит... — она проглотила слово, которое хотела сказать. — Это твоя.
— Да.
— И ты меня выгоняешь.
Я взяла пакет с продуктами.
— Нет, — сказала я. — Я приглашаю вас поужинать. Максим завтра выписывается, я хочу, чтобы дома всё было хорошо. Проходите.
Я отодвинула её в сторону, открыла дверь своим ключом и зашла внутрь.
Нина Семёновна постояла в прихожей ещё пару минут. Потом молча сняла пальто.
За ужином мы не говорили о квартире. Говорили о Максиме, о его давлении, о том, что врач прописал диету и покой.
Но кое-что изменилось навсегда. Она больше никогда не говорила «это наш дом».
Потому что выписка из ЕГРН — это не обсуждается.
Позже, когда мы убирали со стола, я думала: зачем я её позвала ужинать?
Потому что хотела помириться? Или потому что хотела, чтобы она поела в моём
доме и чувствовала это?
Я не уверена. Скорее всего — и то, и другое. Люди редко делают что-то из одного мотива.
Она пришла. Поела. Ни разу не сказала «твоя квартира» — говорила «здесь». Это, наверное, тоже был ответ.
Мы обе остались при своём.
Продолжение — завтра. Через три месяца Нина Семёновна позвонила снова. И сказала то, чего я не ожидала.
Дорогой читатель:
А у вас было что-то похожее? Напишите в комментариях.
