Телефон зазвонил в три часа ночи.
Я даже не сразу поняла, что это звонок. Думала — будильник сбился, или сон такой. Но экран горел именем «Вадим», и внутри сразу стало холодно.
Муж никогда не звонил ночью. За двадцать два года брака — ни разу. Если задерживался на работе, писал сообщение. Если ехал поздно — тоже сообщение. Звонок в три ночи означал только одно.
— Алё?
Голос чужой. Мужской, незнакомый.
— Это телефон Вадима Сергеевича Мельникова?
— Да. Кто это?
— Скорая помощь. Ваш муж госпитализирован. Инсульт. Он сейчас в реанимации шестой городской.
Я не помню, что говорила дальше. Кажется, спрашивала адрес. Кажется, роняла телефон. Кажется, искала джинсы и не могла найти, хотя они лежали на стуле прямо передо мной.
Данила выскочил из комнаты — сын у меня чуткий, услышал возню.
— Мам, что?
— Папа в больнице. Инсульт.
Он не стал задавать вопросов. Схватил куртку, ключи от машины, через минуту мы уже спускались по лестнице.
Вадиму было пятьдесят один. Не пил, не курил. Ну, почти не пил — по праздникам рюмку коньяка, не больше. Работал много, это да. Начальник транспортного отдела на заводе, вечно какие-то накладные, графики, срочные поставки. Я сто раз говорила — отдохни. Возьми отпуск. Давай хоть на выходных куда-нибудь съездим, шашлыки там, озеро.
Он отмахивался. Потом. Не сейчас. Вот квартал закроем. Вот отчёт сдадим.
Не успели.
В реанимацию меня не пустили. Я сидела в коридоре на железной скамейке и смотрела на стену. Зелёная краска, местами облупившаяся. Плакат про профилактику гриппа. Запах хлорки и чего-то ещё, больничного, от чего подкатывает тошнота.
Данила метался рядом.
— Мам, может кофе? Там автомат.
— Нет.
— Может позвонить кому?
— Кому?
Он запнулся. И правда — кому? Родители мои умерли, оба. У Вадима только мать, Зинаида Павловна. Ей семьдесят три года.
— Позвони бабушке, — выдавила я. — Скажи коротко. Инсульт, реанимация, состояние узнаем утром.
Данила отошёл. Я слышала его голос — тихий, напряжённый. Слышала паузы. Он что-то объяснял, повторял, снова объяснял.
Вернулся через пять минут. Лицо странное.
— Сказала, что приедет завтра. Сейчас ночь, она не поедет по темноте.
Я кивнула. Понятно. Темнота. Ночь. Сын в реанимации — но темнота важнее.
Впрочем, это была Зинаида Павловна. Я за двадцать два года привыкла.
Врач вышел к нам в семь утра.
Ишемический инсульт. Закупорка сосуда в левом полушарии. Успели вовремя — он сам вызвал скорую, когда понял, что немеет правая сторона. Это его спасло.
— Но, — врач помедлил, — последствия серьёзные. Правая сторона тела парализована. Речь нарушена. Сознание есть, он вас узнает, но говорить почти не может. Пока не может.
— Восстановится?
— Частично — скорее всего да. Полностью — не знаю. Зависит от многого. От реабилитации. От ухода. От его собственного желания.
— Можно к нему?
— Через час переведём в палату. Там пустят.
Час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд.
Я считала каждую.
Он лежал на белых простынях, и лицо было чужое. Перекошенное. Правый угол рта опущен, правый глаз полуприкрыт. Рука лежала поверх одеяла — неподвижная, как не его.
Но глаза — глаза были его. Смотрели на меня. Узнавали.
— Вадим.
Я села рядом, взяла его левую руку — живую, тёплую.
Он пошевелил губами. Звук получился невнятный, но я разобрала.
— А-ли-на.
— Я здесь. Здесь, слышишь? Никуда не денусь.
Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.
Мне было сорок шесть лет. Я работала бухгалтером в строительной фирме, выращивала помидоры на даче и думала, что главные сложности в жизни — это годовой отчёт и протекающая крыша в летнем душе.
Я понятия не имела, что меня ждёт.
Зинаида Павловна приехала на следующий день.
Я как раз сидела в палате, кормила Вадима с ложечки. Он мог глотать, но жевать пока не получалось — давали протёртое. Пюре из кабачков. Он ненавидел кабачки, я это знала, но выбора не было.
— Ну давай, ещё ложечку. Две осталось.
Он открыл рот. Проглотил. Скривился.
И тут дверь хлопнула.
— Что это такое?!
Зинаида Павловна стояла на пороге. Пальто нараспашку, сумка на локте, лицо — я даже не сразу поняла, что это за выражение. Не горе. Не страх. Что-то другое.
Брезгливость?
— Здравствуйте, Зинаида Павловна.
— Что ты ему даёшь? Это что за месиво?
— Пюре. Он пока не может жевать.
— Вадик. Вадик, ты меня слышишь?
Он повернул голову. Левой рукой попытался что-то показать.
— Ма...
— Что? Что ты говоришь? Почему он так говорит?!
— Речь пока нарушена. Врачи сказали — это может восстановиться.
— Может?! — она повернулась ко мне. — Может — это не точно! Что значит «может»?! А если не восстановится? Он что, так и будет мычать?!
Вадим дёрнулся. Глаза заблестели.
— Зинаида Павловна, — я встала. — Пожалуйста. Ему нельзя волноваться.
— Нельзя волноваться! А мне, думаешь, можно?! У меня единственный сын лежит как овощ, а мне нельзя волноваться?!
Овощ.
Она сказала — овощ.
Я почувствовала, как злость подступила к горлу. Горячая, душащая.
— Выйдем.
— Что?
— Выйдем в коридор. Поговорим.
Она фыркнула, но вышла. Я прикрыла дверь, стараясь не смотреть на Вадима.
— Что ты хотела сказать? — Зинаида Павловна скрестила руки на груди.
— Он не овощ. Он всё понимает, всё слышит.
— Да я вижу, что понимает! Лежит и глазами хлопает. И что дальше? Сколько он так пролежит? Месяц? Год? Десять лет?
— Сколько нужно.
— Кому нужно?! Тебе?! Ты понимаешь, что это значит — ухаживать за лежачим больным? Кормить, мыть, памперсы менять, переворачивать каждые два часа?! У меня отец так лежал после инфаркта, я знаю! Это ад!
— Я справлюсь.
Она посмотрела на меня. Глаза холодные, острые.
— Справишься. Ну-ну. Через месяц посмотрим, как ты «справишься». Когда спина отвалится, когда спать перестанешь, когда на работу ходить не сможешь.
— Я оформлю отпуск.
— Отпуск! — она засмеялась. — Алина, ты наивная дура, ты знаешь это? Отпуск — это месяц. А он может лежать годами. Годами! Ты готова угробить свою жизнь ради этого?
— Это мой муж.
— Муж! Был муж. А теперь — обуза. Я тебе серьёзно говорю, Алина. Сдай его в специальное учреждение. В пансионат. Там за ними ухаживают, там врачи, медсёстры. А ты — живи. Тебе сорок шесть лет, ты ещё молодая. Найдёшь кого-нибудь.
Я молчала.
Не потому что нечего было сказать. Слова были. Много слов. Они толпились в горле, давили, рвались наружу.
Но я понимала: если открою рот — выскажу всё. Всё, что копилось двадцать два года. Всё, что терпела, глотала, прощала.
И тогда уже не остановлюсь.
— Нет.
— Что — нет?
— Нет, я не сдам его никуда.
— Ты просто...
— Разговор окончен, Зинаида Павловна.
Я повернулась и пошла обратно в палату. За спиной — её голос, что-то про «посмотрим», «ты ещё пожалеешь», «не говори потом что я не предупреждала».
Я закрыла дверь.
Вадим смотрел на меня. Глаза мокрые.
— Слышал?
Он кивнул. Медленно, с усилием.
— Не слушай её. Слышишь? Я никуда тебя не сдам. Мы справимся.
Он протянул левую руку. Коснулся моей ладони.
И я заплакала. Первый раз за эти два дня — заплакала.
Его выписали через три недели.
Три недели в больнице — капельницы, уколы, процедуры. Ко мне привыкли: жена из шестой палаты, которая приходит в восемь утра и уходит в десять вечера. Которая сама кормит мужа, сама протирает, сама делает массаж — медсестра показала, и я делала каждые три часа.
Вадим понемногу оживал. Речь ещё была невнятная, но он уже мог говорить короткими фразами. Правая рука по-прежнему не двигалась, но в ноге появилась чувствительность. Врач сказал — хороший знак. Реабилитация, упражнения, и через полгода может начать ходить.
Может.
Опять это слово. Может. Возможно. Есть шанс.
Я уцепилась за этот шанс обеими руками.
Перед выпиской зашёл заведующий отделением.
— Алина Игоревна, вы понимаете, что вас ждёт?
— Понимаю.
— Реабилитация — это минимум год. Скорее — полтора-два. Нужен постоянный уход, нужны специалисты, нужно оборудование. У вас есть возможность нанять сиделку?
— Нет.
— Кто-то из родственников будет помогать?
Я вспомнила Зинаиду Павловну. Её слова. «Сдай его и живи».
— Нет.
— Тогда, — он помолчал, — я должен вас предупредить. Многие семьи не выдерживают. Это огромная нагрузка — физическая, эмоциональная, финансовая. Если почувствуете, что не справляетесь — не вините себя. Есть учреждения.
— Нет.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. И кивнул.
— Хорошо. Удачи вам.
Первые три месяца были адом.
Нет. Не так. Ад — это слишком мягко. Ад хотя бы предполагает какую-то структуру, какие-то правила.
У меня не было правил. Был только бесконечный день сурка, где каждое утро начиналось с того, что Вадим просыпался, и нужно было его перевернуть, посадить, умыть, накормить, сделать массаж, сделать упражнения, снова накормить, снова перевернуть, проверить — нет ли пролежней, обработать — если есть, позвонить врачу, вызвать реабилитолога, поменять постель, приготовить еду, снова накормить.
И так до ночи.
А ночью — проснуться каждые два-три часа, потому что его нужно переворачивать, иначе — пролежни.
Я спала урывками. Ела на бегу. Похудела на одиннадцать килограммов за первый месяц — просто потому что не успевала есть. Однажды поймала своё отражение в зеркале и не узнала: серое лицо, тёмные круги под глазами, волосы сосульками.
«Ты ещё молодая», — сказала тогда Зинаида Павловна.
Смешно.
Данила помогал как мог. Утром перед университетом — перенести отца с кровати в кресло. Вечером после пар — купить продукты, приготовить что-нибудь простое. Ночью пару раз вставал вместо меня, давал мне поспать хоть четыре часа подряд.
Но ему было двадцать лет. Своя жизнь. Учёба, друзья, девушка. Я видела, как он разрывается, и не могла этого допустить.
— Данила, я справлюсь.
— Мам, ты не спишь.
— Справлюсь. Иди, у тебя зачёт завтра.
Он уходил. С виноватым лицом, с нехорошим взглядом.
Я оставалась.
А Зинаида Павловна приезжала раз в две недели. Приезжала — и начинала.
— Что за запах? Ты что, не проветриваешь?
— Проветриваю. Три раза в день.
— Не чувствуется. И он что, всё ещё в памперсах? До сих пор?
— Да.
— Ужас какой. Алина, я тебя в последний раз спрашиваю — сколько это будет продолжаться? Посмотри на себя! На кого ты похожа! Ты себя гробишь, а ему не лучше. В пансионате за ним бы нормально ухаживали.
— Ему здесь лучше.
— Лучше?! Лежит целыми днями, смотрит в потолок! Это ты называешь «лучше»?!
Вадим в эти моменты лежал молча. Смотрел на мать. Я видела, как сжимается его левая рука — единственная, которая слушалась.
— Ма, — он пытался что-то сказать. — Не надо.
— Что? Что ты говоришь? Не понимаю!
— Он говорит — не надо, — перевела я. — Не надо на меня кричать.
— Я не кричу! Я констатирую факт! Вы оба ненормальные!
Она хватала сумку и уходила. Хлопала дверью.
Я садилась рядом с Вадимом. Брала его за руку.
— Ничего. Мы справимся.
Он смотрел на меня. В глазах — благодарность. И боль. Такая боль, что хотелось выть.
Ему было пятьдесят один. Полгода назад он руководил отделом, ездил на рыбалку, чинил машину своими руками. А теперь лежал в памперсе и не мог сказать матери — замолчи.
Я понимала, что он чувствует.
И ничего не могла с этим сделать.
На четвёртый месяц случилось чудо.
Я делала ему массаж правой руки — как обычно, механически, уже не надеясь особо. И вдруг почувствовала: пальцы дрогнули. Не рефлекс. Не судорога. Настоящее движение.
— Вадим!
Он открыл глаза. Посмотрел на свою руку.
— Ещё раз. Попробуй ещё раз. Пошевели пальцами.
Пауза. Напряжение. Пот на лбу.
И — указательный палец согнулся. Медленно, с трудом — но согнулся.
— Получилось! — я заорала так, что Данила примчался из своей комнаты.
— Что?! Что случилось?!
— Смотри! Смотри, он двигает рукой!
Мы стояли над кроватью — я и сын — и смотрели, как Вадим шевелит пальцами. Один, потом другой. Медленно. Криво. Но — шевелит.
Он плакал. Мы все плакали.
— Получится, — он выговорил это слово почти чётко. — Получится.
— Получится. Обязательно получится.
В тот вечер я позвонила Зинаиде Павловне. Думала — она обрадуется. Всё-таки сын. Всё-таки надежда.
— И что? — сказала она. — Пальцем шевельнул, и что теперь? Ходить-то он не будет. Говорить нормально — тоже.
— Врачи говорят — есть шанс.
— Врачи всегда так говорят. Чтобы денег содрать побольше.
— Я просто хотела, чтобы вы знали.
— Знаю. Позвони, когда он встанет и пойдёт. Тогда и поговорим.
Гудки.
Я положила телефон. Руки тряслись.
Двадцать два года. Двадцать два года я терпела эту женщину. Ради Вадима. Ради мира в семье. Ради того, чтобы сын знал бабушку.
А она — «Сдай его и живи».
Я не сдала.
И не сдам.
На шестой месяц Вадим сел.
Сам. Без моей помощи. Опёрся на левую руку, подтянул правую — она уже слушалась, хоть и плохо — и сел.
— Смотри!
Я стояла в дверях с подносом — несла ему завтрак. И уронила этот поднос. Каша на полу, чашка разбилась, мне было плевать.
— Ты сидишь. Вадим, ты сидишь!
— Сижу.
Он улыбнулся. Первый раз за полгода — улыбнулся. Не кривой гримасой, не вымученной попыткой. Настоящей улыбкой.
В этот момент я поняла: мы выберемся.
Ещё через месяц он начал вставать. С моей помощью, с ходунками, но — вставать. Стоять. Переносить вес с ноги на ногу.
Реабилитолог — молодая женщина, Анна Сергеевна — смотрела на него с изумлением.
— Алина Игоревна, вы понимаете, что это невероятный результат? После такого инсульта многие остаются лежачими навсегда.
— Я знаю.
— Как вы это делали? Массаж, упражнения — это понятно. Но что ещё?
Я пожала плечами.
— Ничего особенного. Просто не сдавалась.
Она посмотрела на меня. Потом на Вадима.
— Вам очень повезло с женой.
Он кивнул. Медленно, с усилием — но кивнул.
— Знаю.
Зинаида Павловна перестала приезжать на пятом месяце.
Просто перестала. Не звонила, не писала. Я несколько раз набирала её номер — не отвечала. Отправляла сообщения — без ответа.
Данила съездил к ней один раз. Вернулся мрачный.
— Что она сказала?
— Сказала, что не хочет смотреть на это. Что ты всё равно не справишься, и ей больно видеть, как сын страдает.
— Ему не больно, — сказала я. — Ему лучше с каждым днём.
— Я ей говорил. Она не слушает.
Вадим молчал. Смотрел в окно.
Я знала, о чём он думает. Мать. Родная мать. Бросила. Не когда всё было плохо — бросила, когда стало лучше. Когда появилась надежда. Когда можно было прийти, поддержать, порадоваться вместе.
Она не пришла.
Через девять месяцев Вадим прошёл по коридору. Сам. С палочкой, но сам.
От спальни до кухни — пятнадцать шагов. Пятнадцать шагов, которые ещё недавно казались невозможными.
Я снимала на телефон. Данила стоял рядом, готовый подхватить.
Но подхватывать не пришлось.
Вадим дошёл до кухни, сел на табуретку, посмотрел на нас.
— Ну как?
— Гениально!
Данила бросился его обнимать. Я тоже. Мы стояли на кухне, втроём, обнявшись, и смеялись.
Смеялись. Когда я в последний раз смеялась?
— Надо позвонить маме, — сказал Вадим.
Я замерла.
— Зачем?
— Сказать, что хожу.
— Вадим, она почти год не приезжала.
— Она должна знать.
Я смотрела на него. Он хотел — несмотря ни на что — чтобы мать знала. Чтобы мать увидела. Чтобы мать порадовалась.
После всего, что она говорила. После «овощ». После «сдай его». После месяцев молчания.
Он всё ещё хотел её признания.
— Хорошо, — сказала я. — Позвони.
Он набрал номер. Левой рукой — правая ещё плохо слушалась для мелкой моторики.
— Мама? Это я, Вадим.
Я слышала её голос в трубке — визгливый, недовольный. Не разбирала слов, но тон был понятен.
Лицо Вадима менялось. Надежда, удивление, боль, и что-то ещё. Что-то, чего я раньше не видела.
— Понял, — сказал он. — Понял.
И положил трубку.
— Что она сказала?
— Сказала, что перезвонит. Что сейчас занята. Что рада, конечно, но перезвонит позже.
Он не смотрел на меня. Смотрел в окно.
— Почти год она не приезжала. А теперь — «перезвонит».
— Вадим, может, она действительно занята.
— Я понимаю, — он перебил. — Теперь понимаю.
Она перезвонила через три дня.
Не Вадиму. Мне.
— Алина, нужно поговорить.
— О чём?
— Приеду завтра. В двенадцать.
И повесила трубку.
Я стояла с телефоном в руке и думала: а чего она хочет? Чего может хотеть женщина, которая почти год игнорировала собственного сына?
Вадим сидел в гостиной. Он уже мог сидеть по несколько часов в специальном кресле, которое мы купили.
— Кто звонил?
— Твоя мать. Приедет завтра.
Пауза.
— Зачем?
— Не знаю. Сказала — поговорить.
Он молчал. Потом:
— Не хочу.
— Что?
— Не хочу её видеть.
Я подошла. Села рядом.
— Вадим, она твоя мать.
— Почти год, Алина. Почти год она не приезжала. Сказала тебе «сдай его». Как будто я собака. Надоевшая собака.
— Она была в шоке, может...
— И что? — он повернулся ко мне. — Ты тоже говорила бы так про Данилу? Если бы с ним случилось?
— Нет.
— Вот. И я бы не говорил. А она сказала. А ты не сдала. Ты год. Каждый день. А она даже не приехала.
— Я знаю.
— Не хочу её видеть.
— Хорошо. Не будешь.
Он посмотрел на меня удивлённо.
— Ты не будешь уговаривать?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты взрослый человек. И это твоё решение. Я буду рядом. Но решать — тебе.
Он взял мою руку. Сжал. Правой рукой — той, которая девять месяцев назад не двигалась.
— Спасибо.
Зинаида Павловна приехала ровно в двенадцать.
Я открыла дверь. Она стояла на пороге — при параде. Пальто новое, сумка лаковая, в руках пакет с чем-то.
— Принесла пирог. Вадик любит с вишней.
— Он в комнате.
Она прошла мимо меня. Запах духов — приторный, сладкий. Я шла за ней.
Вадим сидел в кресле. Смотрел на неё.
— Вадик! — она бросилась к нему. — Сыночек! Ты ходишь! Я так рада!
Он не ответил.
— Вадик?
— Мама.
— Да, да, это я! Я тут! Видишь, пирог принесла, твой любимый!
— Мама, — он сказал медленно, чётко. За год речь почти восстановилась. — Зачем ты пришла?
— Как зачем? Проведать! Узнала, что ты ходишь, так обрадовалась.
— От кого узнала?
— Что?
— От кого узнала? Я звонил три дня назад. Ты сказала «перезвоню».
— Ну, я была занята, ты же знаешь.
— Почти год.
Она осеклась.
— Почти год ты не приезжала. Не звонила. Ничего.
— Вадик, я просто...
— А Алина была. Каждый день. Каждую ночь. Кормила. Мыла. Переворачивала. Делала массаж. Учила меня заново ходить. Говорить. Есть.
— Я бы тоже помогала, но мне семьдесят три года! Что я могла?!
— Могла приехать. Посидеть рядом. Сказать, что любишь. Что веришь — что встану.
Она молчала.
— А ты сказала — «сдай его». Моей жене. Про меня. Сказала — «овощ». При мне. Я слышал.
— Вадик, я была в шоке, я не думала тогда...
— Почти год. У тебя было почти год, чтобы подумать.
— Я думала! Я каждый день думала!
— О чём?
Она не ответила.
— О чём ты думала, мама? Что я умру? Что Алина сдастся? Что ты была права?
— Нет! Нет, я просто...
— Ты пришла, когда я встал. Когда самое страшное — позади. Пришла с пирогом. Как будто ничего не было.
— Я хотела загладить...
— Что загладить?
Она снова замолчала. Опустила глаза.
— Мама, — сказал Вадим. — Я тебя люблю. Ты моя мать. Но сейчас я не хочу тебя видеть.
— Что?
— Не хочу. Мне надо подумать. Может быть, потом, через месяц. Через год. Не знаю. Но сейчас — уходи.
— Вадик, послушай...
— Пожалуйста.
Она стояла посреди комнаты. Пакет с пирогом в руках. Лицо — растерянное, непонимающее.
— Я же твоя мать.
— Да. И я тебя люблю. Но ты обидела нас. Меня и Алину. Очень сильно. И я пока не могу это простить.
— Алина! — она повернулась ко мне. — Скажи ему! Ты же понимаешь, я не хотела обидеть!
Я молчала.
— Алина!
— Это его решение, Зинаида Павловна.
— Ты настроила его против меня!
— Нет.
— Врёшь! Год без меня — и вот результат! Ты специально...
— Мама, — голос Вадима стал жёстким. — Прекрати. Алина спасла мне жизнь. Пока ты советовала «сдать» меня — она меня выхаживала. Не смей обвинять её.
Зинаида Павловна смотрела на сына. На меня. Снова на сына.
— Я ухожу, — сказала она наконец. — Но это ты ещё пожалеешь. Вы оба пожалеете.
Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась.
— Пирог забери хотя бы.
— Не надо, — сказал Вадим. — Не хочу.
Она швырнула пакет на пол и ушла. Дверь хлопнула.
Я стояла неподвижно. Сердце колотилось.
— Вадим, может, зря ты так...
— Подойди.
Я подошла. Он взял мою руку. Обеими руками — левой и правой.
— Спасибо.
— За что?
— За всё. За год. За то, что не сдалась. За то, что не стала уговаривать меня её простить.
— Ты её простишь. Когда-нибудь.
— Может быть. Но не сейчас.
— Я знаю.
Мы сидели молча. За окном — серое февральское небо. На полу — пакет с пирогом.
— Выброси его, — сказал Вадим.
— Уверен?
— Да.
Я подняла пакет. Пахло вишней. Его любимый.
Я вынесла его на помойку.
Прошёл ещё год.
Вадим ходит сам. Без палочки, без поддержки. Правая рука работает почти нормально — он снова может писать, держать ложку, застёгивать пуговицы. Речь восстановилась полностью.
На работу он не вернулся — оформил инвалидность, выходит на пенсию через три года. Но дома не сидит без дела. Нашёл себе занятие — делает деревянные игрушки. Машинки, кубики, пирамидки. Сначала для племянника Данилиной девушки, потом соседи стали просить. Теперь у него что-то вроде маленького бизнеса. Смешно — но он счастливее, чем был на заводе.
Я вернулась на работу. Не в прежнюю фирму — там меня, конечно, не ждали после года отсутствия. Нашла другую, поменьше. Зарплата поскромнее, зато график гибкий.
Данила заканчивает университет. Встречается с хорошей девочкой. Говорит — через год будет свадьба.
Жизнь наладилась.
А Зинаида Павловна?
Она звонила. Много раз. Сначала — мне, с упрёками. Потом — Вадиму, с мольбами. Потом — Даниле, с жалобами. Потом — опять мне, с угрозами.
Вадим не отвечал.
Полгода назад она пришла к нам домой. Без предупреждения. Я открыла дверь и увидела её — постаревшую, сгорбленную. Глаза красные.
— Пусти меня.
— Вадим не хочет тебя видеть.
— Я знаю. Пусти.
Я пустила.
Она прошла в комнату. Вадим сидел за столом, вырезал очередную игрушку — паровозик.
— Вадик.
Он поднял голову. Лицо — спокойное.
— Мама.
— Я пришла попросить прощения.
— Опять?
— Не опять. По-настоящему.
Она опустилась на колени. Прямо на пол, посреди комнаты.
— Прости меня. Я была неправа. Во всём. Я испугалась. Испугалась потерять тебя — и потеряла. Сама оттолкнула. Пожалуйста, прости.
Вадим смотрел на неё.
— Я простил.
— Правда?
— Да. Давно уже простил.
— Тогда почему не пускаешь?
— Потому что простить — не значит забыть. И не значит снова подпустить близко.
Она вздрогнула.
— Мама, я тебя люблю. Но ты сделала выбор. Когда мне было плохо — ты ушла. Когда мне стало лучше — вернулась. Я это помню. И Алина помнит.
— Я изменюсь, обещаю...
— Может быть. Но это займёт время. Много времени.
— Сколько?
— Не знаю. Правда, не знаю. Пока звони. Иногда. Не каждый день. Не требуй ответа. Просто звони. Со временем посмотрим.
Она поднялась с колен. Слёзы текли по щекам.
— Хорошо. Я буду звонить.
— И ещё, мама.
— Да?
— Извинись перед Алиной.
Она повернулась ко мне. Долгий взгляд.
— Алина, прости меня. Я была жестока. Несправедлива. Ты спасла моего сына. А я говорила тебе его бросить.
— Я знаю.
— Прости.
Я смотрела на неё. Семидесятичетырёхлетняя женщина. Одинокая. Потерявшая сына — не из-за инсульта, а из-за собственных слов.
— Прощаю.
Она всхлипнула.
— Спасибо.
И ушла.
Вечер.
Мы с Вадимом сидим на кухне. Чай, бутерброды, тихий разговор.
— Ты правда её простил?
— Да.
— И когда-нибудь пустишь обратно?
— Не знаю, — он пожимает плечами. — Может быть. Когда-нибудь.
— Она твоя мать.
— Да. И я её люблю. Но ты — моя жена. И ты сделала для меня больше, чем она за всю жизнь.
Я молчу.
— Алина, — он берёт мою руку. — Я тебе кое-что скажу. Должен был давно, но не мог.
— Что?
— Спасибо. За всё. За год ада. За бессонные ночи. За массажи, упражнения, каши эти дурацкие. За то, что не сдалась, когда все вокруг говорили — сдайся. Не только. Врачи. Знакомые. Даже я сам иногда думал: может, она права? Может, лучше бы ты ушла, нашла нормального мужика.
— Не говори так.
— Не буду. Потому что ты не сдалась. И я здесь. Живой. Хожу. Говорю. Делаю эти дурацкие паровозики.
Я смеюсь.
— Они не дурацкие.
— Дурацкие. Но это неважно.
Он встаёт. Подходит ко мне. Обнимает.
— Я люблю тебя, Алина.
— И я тебя.
Стоим так — посреди кухни, обнявшись. За окном темнеет. Февральский вечер, холодный, серый.
А внутри — тепло.
На столе — недоделанный паровозик. Рядом — две чашки с остывшим чаем.
Подписывайтесь. Впереди много историй.💖