В нашем уме много мыслей, чувств и желаний, а во внешней жизни происходит множество событий. Мы привыкли отождествлять себя с ними и верить, что ничего, кроме этого, нет, и что конкретное состояние потока обстоятельств и представляет собой самое главное.
Так как обстоятельства переменчивы и капризны, то мы, отождествив себя с ними, ощущаем, будто мир непрерывно от нас ускользает. Наш ум сжат до своего непостоянного содержания, сросся с ним и тем не менее тщетно пытается его контролировать. Нам не на чем удержаться, и мы чувствуем себя под угрозой.
В своем повседневном состоянии ум ограничивает себя еще больше: до малой части от этой малой части. Мы не только отождествляем себя с непостоянством тел, вещей и психических состояний, но и полностью уходим в отдельные мысли, фантазии и желания. Мы срастаемся со своими привычками и ожиданиями, заботами и планами, проектами и проектиками. Когда поток непостоянства разделяет нас с тем, что мы любим, и уносит дорогие нам вещи, места, чувства и состояния, когда он перепахивает известный нам мир, мы страдаем.
Мы так поглощены мельтешением обстоятельств, что не видим того, что их превосходит, и возможности качественно иного способа присутствия в том, что есть. Неудивительно, что непостоянство так пугает нас.
Однако бывают моменты, когда наш ум немного раскрывается, и мы на несколько шагов отдаляемся от событий собственной жизни, мыслей, чувств, желаний и ощущений тела. Теперь, с дистанции, все то, что мы некогда считали собой, больше не кажется таковым. Мы видим, что это далеко не все существующее. Так выглядят первые зарницы состояния большого ума.
Развивая это прозрение дальше, мы видим, что осознание — это не то же самое, что осознаваемый объект, а малое осознание, сфокусированное на небольшой части опыта нашего ума, не есть то же самое, что большое осознавание, дающее простор всем нашим переживаниям. Ум и его объекты не есть одно и то же. Целое не равняется части. Мы не есть наши пять чувств, наше тело, мысли и эмоции, а мир не равен сменяющимся обстоятельствам. Существует нечто другое, нечто особое, и мы вдруг начинаем его видеть, пусть и смутно. Помимо временных форм есть вневременная суть, которая эти формы и принимает. Есть основа, и есть тот свет осознания, который ее пронизывает, и мы можем наладить контакт с этой основой.
Переставая отождествлять свой ум и жизнь с их малой частью и не вовлекаясь в объекты ума, мы чувствуем освобождение и нерушимое благополучие. Об этом прекрасно написал известный тибетский учитель медитации Йонге Мингьюр Ринпоче, рассказывая о своем собственном опыте знакомства с состоянием большого ума:
«Просто спокойно сидя и наблюдая, как быстро и во многих отношениях непоследовательно приходили и уходили мои мысли и эмоции, я начинал непосредственно понимать, что они вовсе не такие основательные или реальные, какими они мне кажутся. И постепенно освобождаясь от веры в историю, которую мне внушали, я начинал видеть стоящего за ними “автора” — бесконечно огромное, бесконечно открытое осознавание, представляющее собой природу самого ума.
Любая попытка передать словами непосредственное переживание природы ума фактически обречена на неудачу. В лучшем случае можно сказать, что это безмерно спокойное переживание и что, обретая устойчивость в результате многократно повторяющегося опыта, оно становится практически непоколебимым.
Это переживание абсолютного благополучия, которое просвечивает через все физические, эмоциональные и ментальные состояния — даже те, что обычно могли бы считаться неприятными. Это ощущение благополучия, не зависящее от колебаний внешнего и внутреннего опыта, представляет собой один из самых ясных способов понимания того, что буддисты подразумевают под “счастьем”, и мне повезло пережить его проблеск в течение трех дней своей изоляции» [1].
Наблюдая свое счастье и страдание со стороны, мы видим, что то самое, что наблюдает за происходящим, не является ни несчастным, ни счастливым. И почему? Потому что хотя в большом уме есть эти состояния, он не равен им. Он намного больше, чем посещающие его реакции. В большом уме есть счастье, но это вовсе не означает, что он счастлив. Он видит волнение, но он не взволнован. Волнение — это всего лишь одна из непостоянных реакций в его просторе. Важно увидеть это тонкое различие. Когда вы отдаляетесь от своего волнения и ум наполняется ясностью и покоем, вы замечаете, что то, что созерцает волнение, ничуть не взволновано.
Только малый ум может быть счастливым или несчастным, взвинченным или апатичным, поскольку он подчинен этим состояниям. Он сжат до них, они окрашивают его и ведут. Поэтому малый ум не свободен. Он не действует, а производит автоматическую реакцию по заложенному алгоритму: возникает стимул А — запускается реакция Б.
Подобный автоматизм возможен лишь при сжатии ума до размеров реакции. Когда мы вовлекаемся в реакцию, она будто бы становится единственной реальностью и начинает нас определять. Вспомните моменты сильного гнева, страха, радости или иные охватившие вас состояния. Реакция затапливает весь ум, и создается впечатление, что нет никаких альтернативных ей сценариев поведения. Именно из-за этого сжатия ума до реакции ее власть становится безграничной. Когда ум ограничен до реакции, он не видит вариантов выбора, не видит себя, не видит даже реакцию — он фактически становится ей и выполняет ее автоматический алгоритм.
Но если мы тренируем ум пребывать в раскрытом и панорамном состоянии, даже мощная реакция не способна сжать его до себя. В нас может возникнуть сильный гнев или острый укол страдания, но, так как мы видим их с дистанции, в поле нашего зрения попадает и многое другое. Что же именно?
Во-первых, в раскрытом состоянии ум видит альтернативные способы бытия, а не только то сильное переживание, которое его охватило. Когда в большом уме возникает гнев, мы также видим возможность покоя. Мы не сжимаемся до гнева и не начинаем точно марионетки выполнять его программу. Мы видим те дорожки, на которые нас тянут разные состояния ума, но, не будучи сжатыми ни до одного из них, получаем возможность осуществить выбор из открывшегося нам спектра возможностей.
Во-вторых, мы видим природу своих реакций: их настоящее, их прошлое и те последствия в будущем, которые они рождают. В-третьих, большой ум видит как движимый реакциями малый ум, так и сам себя: во всякий момент времени он видит свое состояние и то, куда направлен луч внимания.
Психическое расстояние между побуждающей реакцией и ее исполнением дает нам ясность, покой и время для совершения мудрого выбора, который будет основан на свежем понимании ситуации, а не на автоматическом следовании шаблону.
Вот что на самом деле означает древний призыв «Познай самого себя». Речь здесь не о поверхностном выяснении своих предпочтений, склонностей и черт характера, а о знании того, что прямо сейчас наполняет нас и движет нами. Наиболее фундаментальное самопознание — это знание человеком своего ума в режиме настоящего времени, в посекундном масштабе. Только так у нас появляется свобода выбирать.
Нейробиология большого ума
С точки зрения нейронаук, малый ум — это привычный режим работы нашего мозга, при котором в нас доминирует древняя лимбическая система управления поведением. Малый ум заперт в клетке жажды, агрессии, страха, страдания и удовольствия, ибо возник сотни миллионов лет назад для выполнения необходимых, но все же весьма неамбициозных задач выживания в дикой природе. Он живет в черно-белом мире стимулов и реакций: приятно — схватить, больно — убежать.
Когда малый ум не сосредоточен на конкретной задаче, которая бы всецело поглощала наше внимание, в мозге активируется так называемая сеть пассивного режима (англ. default mode network). Сеть пассивного режима запускает в нас непрерывный и мучительный внутренний монолог, блуждание ума, бесконечное пережевывание прошлого и проигрывание будущего. Она же — главный генератор нашего нарратива о себе: обособленного и замкнутого на себе «Я», озабоченного собственным выживанием и статусом.
Иными словами, как только у малого ума выдается более-менее свободная минутка, он начинает создавать себе новые дела в воображении. Мы видим бесконечный кинофильм о том, что нам следует заполучить и чего избежать, каким все могло бы быть и каким еще может быть. Сеть пассивного режима выполняет множество жизненно важных функций, но в человеческом мозге ее деятельность является хронически неумеренной, контрпродуктивной и ответственной за львиную долю наших ошибок и страданий. Малый ум тонет в создаваемой им же самим виртуальной реальности.
В подтверждение этого, изучив активность мозга у людей, страдающих тревогой, депрессией и навязчивыми состояниями, исследователи выяснили, что их сеть пассивного режима гиперактивна — она работает без остановки.
Малый ум — это не одна нейронная структура, а режим работы всей психики, при котором лимбическая система с ее древними императивами подчиняет себе все остальные способности, включая интеллект. Ученый, одержимо работающий над исследованием, может быть целиком ведом малым умом — слепой тягой к признанию, страхом оказаться никем, жаждой превосходства над коллегами — и при этом даже не подозревать об этом, потому что интеллектуальная деятельность маскирует лимбическую подоплеку.
Осмеливаясь стать амбициознее и жить интереснее и счастливее, чем это позволяет лимбическая система, мы культивируем в себе высшие способности нервной деятельности и тонкие состояния ума. С каждым шагом на этом пути мы выходим за пределы животного взаимодействия с миром: наш некогда малый ум раскрывается и расширяется — он становится большим.
Это значит, что все более заметную роль в функционировании мозга начинает играть не лимбическая система управления поведением, а надстроенная над ней кортикальная. Префронтальная кора учится эффективнее модулировать реакции, которые идут из лимбической системы, притормаживая и переобучая одни и давая зеленый свет другим. Испытываемые нами при этом тонкие наслаждения — это индикатор того, что диктатура древних структур мозга начинает терять свою власть.
Исследования медитирующих, проведенные в лабораториях Джадсона Брюера в Йеле и Ричарда Дэвидсона в Висконсине, показали, что в глубокой медитации активность сети пассивного режима существенно снижается — и это лишь начало описанного процесса [2]. У опытных практиков происходят более глубокие изменения: формируются новые функциональные связи между сетью пассивного режима и сетями исполнительного контроля и внимания, усиливается способность префронтальной коры модулировать лимбические импульсы, а миндалевидное тело — ключевая зона страха и реактивности — уменьшается в объеме и становится менее восприимчивым к провокациям.
Благодаря духовной практике меняется баланс сил в мозге: кортикальная система постепенно перестает быть слугой лимбической и обретает собственный голос. Мозг не перестает заботиться о своих потребностях, не перестает чувствовать и желать — он перестает быть порабощенным автоматическими реакциями и учится менять их характер и направленность. Самореферентное мышление, эмоции и желания также не исчезают, но перестают быть единственной реальностью — они становятся процессами в просторе осознавания, а не тюремщиками, запершими нас в тесной клетке, откуда этот простор можно увидеть лишь в ясный день из крошечного окошка.
Большой ум — это не какой-то второй ум внутри нас, не что-то мистическое и эзотерическое, а просто более свободное, зрячее и совершенное состояние нашей психики, когда управление переходит к высшим способностям нашей нервной деятельности, которые в основном прописаны в самой сложной и эволюционно молодой части нашего мозга — неокортексе.
Большой ум видит малый ум и вмещает его. С помощью покоя, ясности и более чистой творческой энергии он гармонизирует малый ум и переобучает его. Для тех, кому близок язык наук о мозге, это означает, что благодаря духовной практике лимбическая система нашего мозга снабжается все более умелым руководством кортикальной. Чувства получают от разума его покой и ясное видение, а разум заручается мощной деятельной и мотивирующей силой чувств. Между ними устанавливается гармония, но не в смысле наивного равенства, где каждая часть равна любой другой, а такая гармония, которая учитывает все особенности, сильные и слабые стороны участников и потому распределяет функции сообразно им.
Большой ум не отрицает эмоции, а объемлет их и гармонизирует, потому что он способен видеть картину целиком, а не фрагментами. Самое же главное, он более пластичен и помогает малому уму избавиться от чрезмерного автоматизма и цепляния за некогда сформированные дурные привычки.
Покой большого ума не означает, что эмоции и чувства уходят и мы, к примеру, перестаем испытывать боль или ощущать ее как нечто неприятное. Происходит нечто иное: когда мы пробудили тонкие состояния и ум стал больше, в нас появляется то, что способно вместить боль, не будучи ею разрушенным, а также уравновесить ее.
Мастера созерцательных традиций описывали состояния, в которых физическая или эмоциональная боль продолжала ощущаться, но при этом не нарушала глубинного покоя. Это кажется парадоксом, но парадокс разрешается, когда мы понимаем, что страдание — это не сама боль, а наше сопротивление ей, цепляние за нее или отталкивание. Когда ум раскрыт и мы установили в себе осознанность и невозмутимость, боль возникает и угасает, как волна на поверхности океана, не затрагивая его глубины. Это не бесчувственность и не диссоциация — мы полностью присутствуем в своем опыте, но мы больше не отождествляемся с ним целиком. Мы — и волны психических состояний, и неподвижные глубины океана одновременно.
Мы можем испытывать чистую грусть или чистую боль, но в большом уме они смягчаются и умеряются, длятся меньше и озаряются новой красотой. Не будучи отягощенными сопротивлением ума, эти чувства проходят сквозь нас, не оставляя шрамов, подобно тому, как птицы пролетают по небу, не оставляя следов.
Из этого становится понятно, каковы функции большого ума и чем он так хорош: он дает нам свободу, опору, чистоту, свет, радость, простор. Мы не смешиваемся со своими реакциями, не идем на поводу у первого же охватившего нас импульса, осознавая, что они не есть «Я» и не есть «мое».
Большой ум пребывает по ту сторону счастья и страдания, хорошего и плохого, приобретений и утрат, жизни и смерти. Он взирает с единым вкусом на все, но это вовсе не означает, что мы испытываем тупое и холодное равнодушие. Вспомним слова Йонге Мингьюра Ринпоче, который говорил об ощущении фундаментального благополучия и богатства.
В большом уме положительные эмоции не затухают, а приобретают новые грани и новую умеренность, которая защищает их от перехода в противоположность. Наше счастье не ведет нас, не подчиняет и не навлекает на нас беду, ибо жажда положительного так же чревата бедой, как и страх отрицательного. Все более грубые и «лимбические» удовольствия нашей жизни пропитываются и окутываются тонкими наслаждениями, которые дополняют их и стабилизируют. Непостоянная жизнь, которую мы видим изнутри большого ума, озаряется его светом, начинает цвести и приходит к гармонии. Это и есть опора.
Незримые трансформации
Когда нами управляет малый ум, мы крепко привязываемся к грубым удовольствиям и сформированным привычкам, которые либо дарят нам такие удовольствия, либо создают успокаивающую нас иллюзию. Нам бывает очень трудно ограничить себя в чем-то, даже в таких мелочах, как еда, и это оборачивается потерями и страданиями. Рассудком мы понимаем необходимость принесения жертв и принятия творческого дискомфорта, но наш внутренний бюджет будто бы балансирует на тонкой грани между профицитом и дефицитом. Любой убыток кажется сулящим банкротство, а потому мысль о долгосрочной инвестиции, требующей расстаться с удовольствием или привычкой прямо сейчас, вызывает яростное сопротивление.
Если нас не ведут тонкие состояния большого ума, то меняться и отпускать — очень тяжело. Ум, однако, не терпит вакуума. Так как мы не культивируем триаду ясности, покоя и любви, нашу деятельность питает ее противоположность: темная триада невежества, влечения и отторжения. Складываясь и умножаясь, эти элементарные реакции рождают жажду, тщеславие, агрессию, страх, зависть, фрустрацию, страдание, гордыню и другие яды малого ума. Они и становятся мотивирующими нас силами, занимая то место, где могли быть вера, смысл, любовь и чистый живой интерес к миру.
Было бы упрощением понимать две триады главных способностей ума в духе различия между добром и злом, светом и тьмой, плюсом и минусом. Их отношения более нейтральны и напоминают отношение двух технологий: эволюционно более совершенного способа взаимодействия с жизнью и более простого, старого и довольно грязного с точки зрения производимых им отходов. Ясность дается тяжелее невежества, покой — тяжелее жажды, а любовь — тяжелее агрессии. Тонкие состояния большого ума требуют от нас осознанного освобождения от инсталлированных в нас программ и их живого переобучения. Это всегда труднее, чем покорно следовать автопилоту.
Тем не менее отказ взять на себя ответственность за эти сложности чреват, поскольку автопилот нашего ума возник в дремучей животной истории. Чем больше мы потворствуем его программам, тем больше меняется сам способ работы нашего сознания, которое утрачивает свое человеческое содержание. С нами происходят незримые трансформации, о которых мы уже говорили: хотя удовольствия не уходят, их проживаемое качество меняется. Из жизни исчезает самое важное, но так как способность замечать рассыпается одновременно с этим «самым важным», мы обычно даже не видим его ухода и вскоре вообще забываем, что на пустующем теперь месте раньше что-то было. Наше восприятие упрощается, теряет детали и краски, наполненность и игру света.
Такое воздействие на нас оказывают не только некие «великие злодеяния», которые мы совершаем, а в первую очередь малые акты ума и малые поступки, которые, суммируясь, складываются в огромные значения. Одним из самых простых примеров является использование мата, в особенности если он сильно заряжен бессознательными импульсами отторжения. Мы думаем, что произносимая нами ругань проходит бесследно, как дерзкая, но невинная шутка, однако она меняет и нашу личность, и наше будущее, незаметно сдвигая их траектории на несколько миллиметров. Плавно и незримо мы становимся другими людьми, которые совершенно иначе переживают и плохое, и хорошее, и по всем признакам вскоре оказываются в каком-то параллельном мире.
Недавно я видел пару девушек, которые между делом и по какому-то пустяковому поводу ругались самыми развязными бранными словами. Эти слова не просто…
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Заказать новую книгу автора (2025 г.)