Я даже не подозревал, что моя новая клиентка — та самая соседка, пока не свернул на её подъездную дорожку.
Название улицы показалось мне смутно знакомым, когда я впервые его прочитал. Пока я ехал, некоторые ориентиры вызывали странное чувство узнавания — ничего конкретного, просто покалывание на краю сознания, которое я не мог объяснить.
Пазл сложился только тогда, когда я увидел свой старый дом, стоящий прямо по соседству с участком моей заказчицы.
Знаю, странно, что до меня так долго доходило. Странно, что я ничего не узнал, когда вбивал адрес в навигатор. Но дядя забрал меня из этого тихого района, когда мне было всего шесть лет. Я почти ничего не помнил о жизни на этой улице и в том доме.
Моя девушка, Элли, сказала, что это не совсем нормально. Она мягко намекнула, что, возможно, мой мозг специально блокирует воспоминания.
Припарковавшись, я долго сидел, вцепившись в руль, и смотрел на дом своего детства.
Он граничил с густым лесом, высокие деревья нависали над крышей. Сам дом выглядел заброшенным: разбитые окна, пустые бутылки, разбросанные по мертвой траве. Очевидно, там уже давно никто не жил.
Тяжелое предчувствие сдавило грудь. На мгновение мне захотелось просто уехать.
Но я открыл свой бизнес по стрижке газонов всего пару месяцев назад. Мне нужны были деньги. Эта женщина была всего лишь третьим моим клиентом.
Она не звонила, как остальные. Она написала мне на почту:
«интересует ваша услуга.Каждую неделю воскресенье работа. ?. ?»
Я ответил, что воскресенья мне подходят, и попросил адрес. Она прислала его, а следом еще одно сообщение:
«Дверь открыта воскресенья.Деньги на столе.Угощайся напиток.и еда.»
Мне показалось странным, что она наняла человека, живущего в часе езды, вместо того, чтобы нанять кого-то из местных. Но она пообещала щедрые чаевые.
Сидя в фургоне, я пытался вспомнить свою старую соседку. Пожилая, наверное? Судя по манере письма, так и есть. Но когда я пытался выудить из памяти её лицо, там была лишь пустота.
Очередной фрагмент, утерянный из-за моей странной детской амнезии.
Её газон зарос невероятно сильно. Трава была по колено, густая и неровная. При этом сам дом выглядел совершенно нормально. Аккуратный двухэтажный дом с крыльцом. Он был настолько ухоженным, что состояние двора казалось странным, будто это был осознанный выбор — не стричь траву.
Я колебался, не зная, постучать или сразу приступать к делу.
В конце концов, я начал работать. Какая-то часть меня не хотела с ней встречаться, я оттягивал этот момент. Не могу объяснить почему.
Пока я косил, мой взгляд то и дело возвращался к забору, отделявшему её участок от моего старого дома.
Он был огромным. Реально метра три в высоту. Я не мог поверить, что такую конструкцию разрешили построить на тихой пригородной улице.
Но дело было не только в размере.
Каждый раз, когда я смотрел на него, за глазами нарастало давление. Ощущение, будто воспоминание пытается прорваться наружу, а что-то внутри меня изо всех сил сопротивляется. От этого напряжения голова начинала пульсировать.
И вдруг, на долю секунды, я вспомнил волосы.
Длинные черные пряди, свисающие через забор с той стороны. Спутанные и тонкие. Они лежали на досках, цеплялись за дерево, висели как рваная занавеска.
Я замер на своем дешевом пластиковом трехколесном велосипеде. У него не хватало одного заднего колеса, поэтому мне приходилось балансировать, чтобы не упасть. Странно, какие бесполезные мелочи всплывают в памяти, когда всё остальное потеряно.
Волосы шевельнулись, и медленно, над кромкой забора, поднялся бледный лоб.
Там были глаза. Белые и мутные. Я видел их всего мгновение, но сразу понял, на кого они смотрят сверху вниз.
На меня. Только на меня.
Потом позади меня раздался звук, может быть, голос, а может, кто-то позвал меня по имени.
Глаза исчезли. Лоб скрылся из виду. Волосы поползли вверх, прядь за прядью, змеясь обратно за забор, пока не исчезли совсем.
Холод пронзил мое тело.
Я крепче сжал ручку газонокосилки и сосредоточился на полосах травы перед собой. Я больше не смотрел на забор.
Наверняка это просто мое воображение. Что-то, что я выдумал от скуки. Никто не может заглянуть через трехметровый забор, если только не стоит на ходулях или на какой-то нелепой лестнице. И даже если так, зачем кому-то забираться так высоко просто чтобы посмотреть на ребенка, играющего во дворе?
Это было слишком странно, чтобы воспринимать всерьез. Слишком абсурдно.
И всё же тревога поселилась где-то в животе и не желала уходить. Потому что этот образ — волосы, переваливающиеся через забор, наблюдающие глаза — вдруг стал одним из самых четких воспоминаний о том доме. О том времени. Четче, чем всё, что я мог вспомнить за последние десять лет.
Я тряхнул головой, прогоняя образ, и вернулся к работе.
Час спустя газон снова выглядел прилично. Я погрузил оборудование в фургон дяди.
И тут я вспомнил про деньги.
Я постучал в парадную дверь и немного подождал. Она писала, что можно войти, но мне казалось неправильным просто так вваливаться в чужой дом. Я выждал еще пару минут, прежде чем взяться за ручку и войти внутрь.
— Мисс Рамона? Вы дома? — крикнул я, вспомнив имя из её письма.
Первое, что я заметил — потолок.
Он был необычно высоким. Из-за этого пространство казалось широким и открытым, почти как пещера. А еще внутри было невероятно холодно. По рукам побежали мурашки.
Большая часть первого этажа была открытой планировки, так что я сразу заметил кухню и деревянный стол у стойки.
На нём аккуратно лежали деньги.
Рядом стоял стеклянный кувшин с чем-то похожим на лимонад, внутри плавал лед. Чистый стакан. Сэндвич на тарелке.
Она писала: «Угощайся». И всё же я колебался. Чувствовал себя глупо из-за своей осторожности, но я ведь даже не видел её ни разу.
Я взял деньги и чуть не поперхнулся, пересчитав их.
Четыре купюры по пятьдесят долларов.
Я просил всего шестьдесят. Она упоминала чаевые, конечно, но это было слишком. А что если она старенькая? Вдруг она обсчиталась?
Я взял сотню, а вторую оставил на столе, на всякий случай.
И в этот момент я услышал звук наверху.
Хрип. Влажный и неровный. Будто воздух с трудом проходил через поврежденные легкие. Следом раздались два резких скрипа, один за другим — половицы протестовали под внезапной тяжестью.
Моё тело напряглось. Кто-то определенно был дома.
Я уставился на лестницу.
— Эй? — мой голос прозвучал слишком громко в пустом пространстве. — Мисс Рамона?
Никакого ответа.
Я сделал шаг к лестнице вопреки здравому смыслу, сердце начало колотиться. Звуки прокручивались в голове. Что их издало? Она упала? Ей больно?
Если она пожилая, сказал я себе, я обязан проверить. Так поступил бы любой нормальный человек.
Но другая часть меня кричала, что надо бежать. Это чувство было внезапным и абсолютным, словно я зашел туда, куда заходить не следовало. Словно я был приманкой.
Секунду спустя я повернулся обратно к столу. Я схватил сэндвич, чтобы не показаться грубым — руки дрожали и были неуклюжими — и вылетел оттуда.
Когда я приехал домой, я долго сидел в фургоне с выключенным двигателем. Сэндвич лежал на пассажирском сиденье. Наконец я приподнял верхний кусок хлеба.
Внутри было масло и сырое красное мясо.
Я сглотнул, а потом заметил кое-что еще, вплетенное в мясо. Я ухватил это пальцами и потянул.
На свет показался один-единственный волос.
Темный.
Абсурдно длинный.
Я рассказал своей девушке о том, что случилось, но умолчал о странном воспоминании.
Элли рассмеялась:
— Ты испугался маленькой старой бабули?
— Я не знаю, бабуля ли она, — сказал я. — Я никогда не видел эту женщину. Может, это вообще мужик, откуда мне знать.
— Ты уверен? Ты же сказал, она твоя старая соседка, — сказала она. Её взгляд стал мягким, но настойчивым — она всегда так смотрела, когда пыталась раскопать что-то о моем детстве. — Ты уверен, что не помнишь... ничего?
Этот длинный черный волос снова возник в моем сознании. В этот момент я вспомнил кое-что еще. Я вспомнил, как одна прядь зацепилась за забор, развеваясь на ветру, пока не оторвалась и не спланировала вниз, ко мне шестилетнему.
Я вспомнил, как поймал её в воздухе, а потом осторожно играл с ней, чтобы не порвать. Я обматывал её вокруг руки, поражаясь, что могу обвить почти всё своё маленькое предплечье, словно бинты на египетской мумии.
Я покачал головой в ответ на вопрос Элли и вместо этого рассказал ей про несъедобный сэндвич. Элли снова рассмеялась, качая головой:
— У бедной женщины, наверное, деменция.
Через неделю я вернулся.
Я не хотел, но Элли убедила меня, что я веду себя нелепо, да и деньги были нужны — если мы хотели когда-нибудь съехать от дяди. Всю дорогу у меня крутило живот.
Еще до того, как завести газонокосилку, мои глаза снова нашли забор.
Я вспомнил длинные, скрюченные пальцы, тянущиеся через верх. И снова вспомнил, как видел половину лица, смотрящую на меня сверху вниз — только глаза и лоб над краем забора. Наблюдающие.
Я неохотно зашел в дом за оплатой. На этот раз она оставила на столе триста долларов. Рядом лежала записка, написанная тонким, паучьим почерком:
«Бери ВСЕ деньги. Почему нет пить?»
Мой взгляд скользнул к кувшину с лимонадом. Я наполнил стакан, собираясь вылить половину в раковину, чтобы создать видимость, что я пил. Но вместо этого, по какой-то необъяснимой причине, я сделал маленький глоток.
Он был холодным. Сладким.
Вкусным.
После этого воспоминания вернулись, сильнее, чем когда-либо.
Той ночью мне приснился сон. Сон о еде, которую перебрасывали через огромный забор.
Иногда это была жареная курица, еще теплая в пластиковом пакете, сок плескался по стенкам. Иногда это была целая курица — сырая, с перьями, прилипшими к бледной коже. Иногда — свежие фрукты в треснувшем контейнере. А иногда — гнилые яблоки и толстый кусок тяжелого красного мяса.
Я вспомнил голод.
Я вспомнил, как соорудил шалаш из одеяла в кустах у забора. Маленькое тайное гнездо, где я мог прятаться и хранить то, что мне давали. Я вспомнил, как ел, словно зверёк, пожирая всё съедобное, пока никто меня не нашел.
Я вспомнил, как постоянно чесалась голова. Вши. Они размножались, кусались, ползали, и никому не было до этого дела. Целое королевство паразитов жило в моих волосах.
Потом я вспомнил руку.
Она проскользнула в узкую щель между забором и кустами, где я сидел, прижавшись спиной к доскам. Она зашуршала тонкими ветками. Рука была огромной, но нежной. Один длинный палец убрал спутанные волосы с моего лица.
Зуд утих.
Я поднял глаза и увидел лишь бесконечно длинную тонкую серую руку, уходящую вверх за забор.
Я вспомнил, как обхватил своими маленькими ручками этот огромный палец и крепко прижался к нему, плача.
Потом я вспомнил сердитый голос, донесшийся откуда-то.
Палец мягко пошевелился, пока я не отпустил его, и рука исчезла. Конечность втянулась обратно.
Когда я снова посмотрел вверх, над линией забора виднелся лишь слабый вихрь темных волос.
Кто-то сорвал одеяло с моего убежища.
Они орали. Кричали от отвращения.
Я сидел на куче еды. Многое из этого гнило. Там были мухи. Там были личинки.
Чьи-то руки схватили меня и потащили из кустов прочь от массивного забора так сильно, что я думал, кость треснет.
— Прекрати! — кричал я.
В третий раз, когда я приехал стричь газон Рамоны, я не колебался.
Что-то начало проясняться внутри меня, словно изображение, медленно попадающее в фокус.
И я знал, что мне нужно поговорить с ней — с Рамоной — наконец-то.
Я не знал, были ли эти воспоминания полностью реальными.
Но кусочки теперь складывались воедино, вставали на места с тихой неизбежностью.
Я чувствовал себя ближе к истине, чем когда-либо. И вместо головной боли это рождало во мне решимость, что-то, что отказывалось больше молчать.
Я думал, может, моя соседка была милой бабушкой, которая иногда сидела со мной.
Может, она кормила меня. Может, заботилась обо мне.
Может, читала мне сказки.
Может, это был единственный способ для моих воспоминаний вернуться: замаскированными под что-то другое, не совсем реальное, но пронизанное правдой.
Запуская газонокосилку в этот раз, я не отводил глаз от забора.
Я вспомнил напевание — низкое, ровное гудение — пока я лежал, спрятавшись в кустах у забора.
Крики в доме всегда стихали, когда я слушал её напевы.
Я вспомнил, как меня поднимали так высоко, что я мог видеть крышу своего дома.
Я вспомнил, как меня посадили на крепкую ветку дерева в лесу и дали мертвую лису. Я вспомнил, как вгрызался в плоть сквозь мех, чувствуя, как теплая кровь течет по щекам.
Я вспомнил, как сидел в коконе тепла, высоко над землей, наблюдая, как загораются звезды.
Я вспомнил, как бежал в свое убежище между забором и кустами, трясясь, умирая от голода, больной от страха.
Я вспомнил, как кто-то гнался за мной.
— Генри, а ну вернись сюда сейчас же, мелкий гаденыш! — визжала она.
Она схватила меня за руку и резко развернула.
— Мамочка, хватит! — рыдал я. — Больше не делай мне больно!
Я вспомнил, как моя мать замерла.
И я вспомнил, как что-то коснулось моего затылка, лёгкое и знакомое — как прикосновение длинных прядей волос.
Мать ахнула, уставившись на что-то над нами, ужас исказил её лицо.
Я посмотрел вверх.
А потом появились пальцы.
Они обвили тело моей матери и подняли её — вверх, вверх, вверх.
Она кричала, пока поднималась, поэтому я крикнул:
— Всё хорошо, мамочка! Она просто покажет тебе звезды.
Раздался оглушительный хруст, и её крик оборвался.
Я увидел, как что-то пролетело по небу, словно метеор, исчезая в лесу.
Руки сомкнулись вокруг меня. Они были такими теплыми, когда поднимали меня, нежными, осторожными, укутывая меня, пока я дрожал и жался к теплу.
Я поднялся достаточно высоко, чтобы видеть крышу своего дома, как и во все те разы.
Я наконец вспомнил её лицо. Образ теперь был четким, не размытым, от него невозможно было отвести взгляд.
Она была бледной и изможденной, её губы были растянуты слишком широко на черепе.
Но её глаза...
Они были темными. Но они были теплыми.
— Мамочке понравилось смотреть на звезды? — спросил я её.
Она промычала мелодию.
Мои руки тряслись. Я не выключил газонокосилку.
Я шел к её дому на ватных ногах, звук двигателя затихал, становясь далеким, едва слышным. Входная дверь была открыта, как и всегда.
Я медленно поднялся по лестнице.
Низкий стон эхом донесся сверху, растягиваясь и углубляясь по мере моего приближения.
Верхний этаж был полностью открытым, широким, со скошенным потолком, как огромный чердак.
И там лежала очень высокая женщина.
Её кожа была почти серой. Черты лица — грубые, обветренные, как у кого-то невероятно старого. Её конечности были длинными и тонкими, как у паука.
Она лежала на боку на мягком мате, покрывавшем почти весь пол, её тело было свернуто аккуратно, намеренно, словно она пыталась стать меньше ради меня.
Её глаза нашли мои в тот момент, когда я вошел.
Я упал на колени и зарыдал прежде, чем успел себя остановить.
Ужас, горе и всё, что я хоронил так долго, нахлынуло на меня разом, сокрушительно и беспощадно.
Пальцы потянулись ко мне — невероятно огромные — обхватили меня и нежно притянули к ней. Меня втянуло в тепло, глубокое и ровное, и моя дрожь начала понемногу утихать.
— Ты убила её, — всхлипывал я. — Ты убила её! Ведь так?
Она тихо промычала.
— Почему? Почему ты это сделала? — сказал я, слова ломались, вылетая из меня.
Она убрала волосы с моего лица.
Мой плач перешел в тихие, прерывистые всхлипывания.
— Почему ей было плевать на меня? — прошептал я. — Почему она морила меня голодом? Почему она причиняла мне боль? Я был просто маленьким ребенком.
Её тепло не уходило. Её дыхание оставалось медленным и ровным.
Я уснул.
Когда я проснулся, я был в кровати.
Напротив меня, в кресле, сидела маленькая старушка.
Её взгляд был отсутствующим, словно часть её блуждала где-то далеко и еще не нашла дорогу назад. И всё же, она смотрела на меня, спокойно и терпеливо.
Мы всё еще были наверху. Огромный мат лежал на полу, как и раньше. Кровать была задвинута в маленький угол комнаты, словно её поставили туда специально для меня.
— Кто вы? — спросил я. — Что это было за существо?
Она не ответила. Вместо этого её взгляд скользнул к чему-то рядом со мной. Я проследил за ним и увидел сложенную записку, лежащую на матрасе. Я взял её дрожащими руками.
«Я проклята размером и голодом.
Но я защищаю
милый маленький мальчик
холодно и голодно
Я несу тебя к звездам
где она не достанет.
потеряла себя, когда забрала её.
но она больше не сделает больно.
прости меня. Пожалуйста.»
Когда я приехал домой, я наконец попросил дядю рассказать мне правду.
Я всегда знал, что с матерью случилось что-то ужасное. Но были детали, которые я, в глубине души, никогда не хотел знать.
Но теперь я чувствовал себя сильнее. Я был готов.
Сначала он показал мне фотографии.
На них был я, маленький мальчик. Мои волосы были длинными и свалявшимися. Я был в грязной одежде, разодранной по швам.
Моё тело было картой синяков. И порезов. И ожогов.
В конце концов, знать было особо нечего. Кроме того факта, что моя мать была чудовищем.
И когда её нашли в лесу однажды, наполовину съеденную — дело, которое быстро списали на нападение дикого зверя — люди, узнав, что она делала со мной, назвали это кармой.
Я продолжал навещать Рамону.
Я расчесывал ей волосы и заботился о ней, когда она была маленькой хрупкой старушкой. Я ложился рядом и слушал её напевы, когда она была кем-то иным.
Я записал всё это, потому что, в отличие от моей матери, Рамона заслуживает того, чтобы её помнили.
Я никогда не мог никому рассказать о ней; они бы причинили ей боль или убили бы её.
Но мне нужно было, чтобы кто-то знал.
Может, Рамона и была зверем, но это не её вина. Даже когда она теряла контроль, всё сводилось к инстинкту защищать.
Когда она умирала, я уснул, держа её огромную руку. А когда я проснулся, там уже ничего не было. Она ушла.
Хотя она там больше не живет, хотя дом пустует, я всё еще приезжаю стричь её газон.
И иногда, закончив работу, я задерживаюсь до тех пор, пока ночь не поглотит небо.
И когда я смотрю на созвездия, мне кажется, что я медленно поднимаюсь вверх, над крышей дома.
Понравилась история? Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые:
💎 Boosty (Ранний доступ и эксклюзивы)
Также истории есть здесь:
• 🎬 VK Видео
• 🎞 Rutube
Автор оригинала: u/sophiethetoad