Людмила Васильевна овдовела в шестьдесят один год. Муж умер внезапно — инсульт прямо на даче, скорая не успела. После похорон осталась она одна в трёхкомнатной квартире в Туле, семьдесят два квадратных метра, третий этаж кирпичного дома на улице Кутузова. Квартира хорошая, ещё мужу от завода давали в восемьдесят девятом году.
Детей у Людмилы Васильевны двое. Дочь Татьяна, сорок три года, жила в Туле, в двадцати минутах от матери. Сын Олег, тридцать восемь лет, перебрался в Москву ещё в двадцать пять. Женился на москвичке, жил в её однушке на Бутово, работал менеджером в какой-то фирме, толком никто не знал в какой.
С первого дня после похорон всё легло на Татьяну.
Она приезжала к матери каждый день. Привозила продукты, готовила на три дня вперёд, раскладывала таблетки по ячейкам — утро, обед, вечер. Людмила Васильевна после смерти мужа начала сдавать: давление прыгало, сахар полез вверх, ноги отекали. Участковый терапевт направил к эндокринологу, эндокринолог — к кардиологу, кардиолог выписал список лекарств на четыре тысячи рублей в месяц.
Пенсия Людмилы Васильевны — шестнадцать тысяч. Коммуналка за трёшку — шесть с половиной. Лекарства — четыре. Оставалось пять с половиной тысяч на всё: еда, мелочи, бытовая химия. Не хватало.
Татьяна каждый месяц добавляла матери по восемь-десять тысяч. Иногда больше — когда нужно было вызвать платного врача или купить что-то из одежды. За десять лет набежала сумма, которую Татьяна уже давно перестала считать. Но если прикинуть грубо — больше миллиона рублей.
Сама Татьяна жила небогато. Работала бухгалтером в строительной фирме, зарплата — сорок две тысячи. Муж Дима — электрик, тридцать восемь. Дочка Полина — студентка, учится платно, семьдесят восемь тысяч в семестр. Ипотека за свою двушку — девятнадцать тысяч в месяц. Каждая копейка была на счету.
Олег всё это время жил в Москве. Звонил матери раз в неделю по воскресеньям, разговор длился минут семь. Приезжал в Тулу один-два раза в год — на день рождения матери и иногда на Новый год. Привозил торт из «Москва-Сити» за восемьсот рублей и коробку конфет. Людмила Васильевна светилась от счастья, когда сын приезжал. Накрывала стол, доставала хрусталь, жарила его любимые котлеты.
Денег матери Олег не давал. Ни разу за десять лет. Когда Татьяна однажды позвонила ему и попросила скинуться хотя бы на лекарства, он ответил:
— Тань, ну ты же понимаешь, Москва — дорогой город. У нас ипотека, у Маринки ногти, ресницы, всё это стоит денег. Я бы рад, но реально не могу.
Маринка — его жена. Не работала. Занималась, как Олег говорил, «саморазвитием».
Татьяна тогда положила трубку и долго сидела на кухне. Дима подошёл, обнял.
— Танюш, ну что ты от него хочешь. Он всегда таким был. Мать его по головке гладила, вот и вырос.
— Дим, я уже не знаю, как тянуть. Полинке за учёбу платить, маме каждый месяц отдаю, ипотека. Я в этом месяце даже сапоги себе не могу купить, в старых хожу третью зиму.
— Я подработку возьму, — сказал Дима.
Он и взял. По выходным ездил на вызовы, чинил проводку по частным домам. Зарабатывал дополнительно тысяч двенадцать. Половина уходила матери Татьяны.
Время шло. Людмиле Васильевне стало хуже. В семьдесят лет ей поставили диабет второго типа. Инсулин, тест-полоски, глюкометр. Татьяна нашла хорошего эндокринолога в платной клинике — приём три тысячи. Ездила с матерью на каждый визит, потому что та уже плохо ориентировалась в городе.
Олег позвонил на день рождения матери — ей исполнилось семьдесят. По телефону.
— Мам, с днём рождения! Извини, приехать не могу, у нас тут дела. Маринка на курсы записалась, не бросишь. Но на Новый год приедем точно.
На Новый год он приехал. Один, без Маринки. Привёз торт. Посидел четыре часа, выпил коньяк из отцовских запасов, поиграл на телефоне. Перед отъездом отвёл мать на кухню и закрыл дверь.
Татьяна мыла посуду в ванной. Через стену слышала обрывки.
— Мам, я тебе серьёзно говорю... квартира... тебе же всё равно одной много... ты подумай...
Потом голос матери, тихий:
— Олежек, ты мой сынок... конечно...
Татьяна не придала этому значения. Мало ли о чём они разговаривают.
Прошло полгода. В июне Людмила Васильевна попала в больницу — гипертонический криз. Татьяна двенадцать дней носила ей передачи, договаривалась с врачами, привозила дополнительные лекарства. Олег позвонил один раз, на третий день. Спросил, как мать. Сказал «держись». Положил трубку.
Когда Людмилу Васильевну выписали, Татьяна привезла её домой, уложила, приготовила куриный бульон. И тут мать сказала:
— Таня, присядь. Мне нужно тебе сказать.
Татьяна села.
— Я квартиру Олегу переписала. Дарственную оформили ещё в феврале.
Тишина.
— Мам, что?
— Дарственную. Олежек сказал, ему для ипотеки нужно, чтобы актив был. А то банк ему не одобряет. И он сказал, что пропишет меня пожизненно, я буду жить, ничего не изменится.
Татьяна смотрела на мать и не могла сказать ни слова. В горле стоял ком.
— Мам, — наконец сказала она, — я десять лет тебе продукты вожу. Я лекарства оплачиваю. Дима по выходным работает, чтобы тебе на врачей хватало. Полинка на каникулах к тебе приезжает полы мыть. А Олег — торт раз в год. И ты ему квартиру?
— Таня, он же мужчина. Ему тяжелее. У тебя Дима есть, а Олежек один крутится.
— У него жена, мам! Которая не работает!
— Маринка болеет.
— Чем она болеет? Ногтями?
Людмила Васильевна поджала губы.
— Ты всегда была сильная, Таня. А Олежек — ранимый. Ему помощь нужнее.
Татьяна встала. Руки тряслись. Она вышла в прихожую, надела свои старые сапоги, которые носила уже третью зиму, хотя на дворе был июнь.
Потом сняла, обула кроссовки. Руки не слушались.
Позвонила Диме. Голос срывался.
— Дим, она квартиру Олегу подарила. Трёшку. Всё. Оформила в феврале. Мне даже не сказала.
Дима молчал секунд десять.
— Приезжай домой, — сказал он.
Татьяна повернулась к матери. Людмила Васильевна лежала на кровати и смотрела в потолок.
— Мам, — сказала Татьяна, — когда у тебя закончатся лекарства — звони Олегу. Когда нужно будет к врачу — звони Олегу. Когда потечёт кран — звони Олегу. У него теперь квартира. Пусть и заботится.
— Таня, ты не можешь так, — мать приподнялась на подушке.
— Я десять лет так могла. Всё, мам. Всё.
Она закрыла дверь и вышла. На лестничной площадке достала телефон и набрала Олега.
— Олег, поздравляю с квартирой. Семьдесят два метра за торт — это хорошая сделка.
— Тань, ты чего? Мать сама решила, я не просил.
— Не просил. Конечно. Ты никогда ничего не просишь. Ты просто берёшь.
— Ты завидуешь, — сказал Олег.
— Нет, Олег. Я десять лет платила за маму по десять тысяч в месяц. Это миллион двести. Плюс врачи, плюс ремонт, плюс моё время. А ты приехал с тортом и увёз трёшку. Это не зависть. Это арифметика.
— Ну, значит, ты добрая, — сказал Олег. — Добрых всегда используют.
И положил трубку.
Татьяна стояла в подъезде. Пахло старым линолеумом и борщом с первого этажа. Лампочка мигала. За стеной, в квартире матери, которая теперь принадлежала Олегу, было тихо.
Она спустилась по лестнице, вышла на улицу. Село июньское солнце. Дима ждал её на остановке — приехал на автобусе, потому что их машина была в ремонте, на который не хватало денег.
— Поехали домой, — сказала Татьяна.
Они сели в автобус. Проезд — двадцать восемь рублей. Два билета — пятьдесят шесть. Татьяна полезла в кошелёк и пересчитала мелочь.
💬 ВОПРОС К ЧИТАТЕЛЯМ:
Должна ли Татьяна и дальше помогать матери, которая отдала квартиру сыну-бездельнику, или пусть теперь Олег со своим тортом разбирается?