Первый месяц Алина была само терпение. Второй месяц она была само понимание, а третий месяц... на третий месяц все это безвозвратно ушло.
Уже тринадцать недель на диване в их гостиной лежала свекровь, Зинаида Михайловна.
Все началось с телефонного звонка. Обычного вечернего звонка, когда они с Олегом допивали чай и обсуждали планы на выходные.
— Алло, мам? — голос Олега был бодрым, но через секунду в нём появились те самые нотки покорности судьбе, которые Алина научилась распознавать за пять лет брака. — Что? Трубы? Да, я слышу, как они гремят... Конечно, страшно. А соседи снизу уже приходили? Нет? Ну, это пока.
Он слушал ещё минут пять, периодически мыча и кивая. Алина мыла чашку и краем уха ловила обрывки фраз: «прорвет», «ремонт», «капитальный», «одной страшно».
Когда муж положил трубку, его лицо выражало сложную гамму чувств: от сыновнего долга до легкого ужаса.
— Алина, — начал он, подходя к ней и обнимая со спины, что всегда было признаком того, что сейчас последует просьба уровня «выше среднего». — У мамы там совсем беда. Водопровод разваливается, трубы ещё советские, того гляди, соседи снизу останутся без натяжных потолков. Она боится одна ночевать, вдруг прорвет ночью?
— Бедная Зинаида Михайловна, — искренне посочувствовала Алина. Со свекровью у них были ровные, холодно-вежливые отношения. — Может, вызвать сантехника?
— Да вызывал я уже, — отмахнулся Олег. — Он сказал, что надо менять стояки, а для этого вскрывать пол и стены, и потом ремонтировать.
Алина замерла. Холодок пробежал по спине, не имеющий ничего общего со сквозняком из форточки.
— И? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— Алина, ну она же не пропадет. Всего на пару недель, — голос Олега стал масленым и просящим. — Ну максимум на три. Я пообещал, что мы её приютим, пока я ей там ремонт сделаю. Быстро, качественно, своими руками. Она же мама, как я могу оставить её в такой ситуации?
Алина посмотрела на их двушку. Вроде и не тесная, но гостевая комната у них была совмещена с кабинетом Олега.
Там стоял компьютерный стол, стеллаж с книгами и узкий диван-книжка, на котором, в теории, мог переночевать кто-то очень компактный и неприхотливый.
— Олег, а где она будет спать? У нас же нет нормального места.
— А как же диван в зале? — удивился он. — Наш, большой. Я постелю ей, она будет спать в гостиной. А мы в спальне. Алина, ну пожалуйста. Это же ненадолго. Я сделаю ремонт, и всё вернется на круги своя.
«Ненадолго». Самое обманчивое слово в русском языке. Алина вздохнула. Ну как она могла отказать? Это же мама мужа, ремонт, форс-мажор.
— Ладно, — сказала она. — Только ты уж постарайся побыстрее.
Зинаида Михайловна въехала на следующий же день. С двумя огромными чемоданами, сумкой-авоськой с банками и с геранью, которую она поставила на их окно, предварительно переставив фиалку невестки.
— Алиночка, дорогая, вы даже не представляете, как я вам благодарна, — пропела она, оглядывая гостиную. — Ой, а сколько пыли-то на шкафу! Ну ничего, я тут приберусь немного, пока сижу без дела. Олежек мне новый ремонт сделает, а я пока тут порядок наведу.
Алина в ответ промолчала. На шкафу было чисто, она протирала его неделю назад.
Прошла неделя. Олег ездил к матери в квартиру после работы, демонтировал старую плитку в ванной.
Возвращался злой, уставший и в известке. Зинаида Михайловна встречала его пирожками и причитаниями:
— Сынок, ты устал, бедненький, иди поешь. Алина, ты почему ему тапки не подала?
На второй неделе Олег начал выравнивать стены. Зинаида Михайловна, оставшись без дела (наведение порядка на шкафах заняло у неё два дня), принялась за их жизнь.
Сначала это было безобидно: она переставила кастрюли в шкафу, перевесила полотенца в ванной, а потом начала комментировать их меню.
— Алиночка, а почему опять пельмени? Олежек так устает, ему нужно горячее, наваристое. Давай я научу тебя борщ варить, как мой муж покойный любил. Олег у меня с детства к борщу привыкший.
Алина терпела и улыбалась. Она даже согласилась на «мастер-класс» по варке борща, в ходе которого Зинаида Михайловна пересолила бульон и измазала свеклой новую плиту, демонстративно не пользуясь губкой, которую ей протянула невестка.
К концу второго месяца Олег домучивал стены и приступил к полу. Работа кипела, но конца-края видно не было.
Оказалось, что «ремонт» плавно перетек в капитальный: замена проводки, выравнивание потолков, замена подоконников. Зинаида Михайловна, лежа на их диване, руководила процессом дистанционно.
— Олежек, а ты люстру новую купил? Я тут в журнале видела, хрустальную, красивую. Нет, та, что я хочу — она стоит как крыло самолета, но на века же.
— Олежек, а плитку в ванной ты положил? А почему не «кабанчик»? Я же просила «кабанчик»!
— Алина, а почему у тебя сыр в холодильнике дорогой? Олегу на обед в контейнер надо колбасы положить, а сыр он и на выходных поест.
Алина перестала чувствовать себя хозяйкой в собственном доме. Она перестала чувствовать себя женой и превратилась в соседку по коммуналке, которую постоянно отчитывает старшая по подъезду.
Её интимная жизнь с Олегом сошла на нет, потому что стены в хрущевке — картонные, а Зинаида Михайловна, судя по всему, не спала, а ждала, когда они заскрипят кроватью, чтобы утром спросить: «Что-то вы поздненько сегодня заснули, я слышала, чай пили?».
Олег разрывался между ними. Он устал, злился и не понимал, почему Алина «наезжает» на его мать.
— Алин, ну она же старая женщина, — оправдывал он её, когда она в сотый раз пожаловалась на то, что та перестирала их бельё с хлоркой. — Она помочь хочет.
— Олег, она не помогает, а хозяйничает. Это наш дом!
— Ну потерпи. Осталось немного. Ещё швы затереть и плинтуса прикрутить.
«Немного» длилось уже третий месяц. Кульминация наступила в субботу. Олег уехал за стройматериалами.
Алина осталась дома одна с Зинаидой Михайловной. Утро начиналось обычно: с шарканья тапок в коридор, с шума телевизора (она включала его на полную громкость, потому что «слух уже не тот»), с запаха утреннего кофе, который она варила в турке на плите, неизменно оставляя коричневые разводы на эмали.
Алина сидела на кухне с чашкой чая и пыталась читать книгу, делая вид, что не замечает, как свекровь протирает пол вокруг её ног тряпкой, всем своим видом показывая, какая она неряха.
— Алиночка, — начала та, разгибаясь. Голос у неё был масляный и сладкий, который женщина ненавидела больше всего на свете. Он всегда предвещал какую-нибудь «заботливую» пакость. — А я тут подумала.
Алина вздохнула и отложила книгу.
— Да, Зинаида Михайловна?
— Олежек мой так вымотался на этом ремонте. Квартира у меня теперь будет — загляденье. Евроремонт, можно сказать. А здесь у вас... — она обвела взглядом их кухню с легким пренебрежением. — Здесь тоже не мешало бы освежить.
— Нам пока не до ремонта, — сухо ответила Алина.
— Вот я и подумала, — свекровь присела напротив, сложив руки на груди. — Пока Олег в форме, пока руки помнят, может, и вам сразу помочь? А я бы за вами присмотрела. За порядком. А то вы оба работаете, вам не до того. Я бы пожила ещё немного, помогла.
Сначала Алина подумала, что ей послышалось. Она смотрела на довольное, румяное лицо свекрови и не верила своим ушам.
Она собиралась остаться? Она уже распланировала их жизнь? Она решила, что теперь они будут жить все вместе?
— Что? — переспросила Алина тихо, чтобы не сорваться сразу.
— Ну посуди сама, — продолжала наседать Зинаида Михайловна. — Олег у меня золотые руки, зачем добру пропадать? Сделает вам ремонт, а я пригляжу, чтобы вы продукты нормальные покупали, а не эти полуфабрикаты. И детей пора рожать, а вы всё в карьеру.
— Зинаида Михайловна, — начала Алина, чувствуя, как внутри закипает лава. — Это очень щедрое предложение, но невозможное.
— Это почему же? — удивилась та. — Ты против меня лично?
— Я против того, чтобы в моем доме жил кто-то третий, не спрашивая моего согласия, — отчеканила Алина. — Три месяца назад мы договаривались на две-три недели. Три месяца я терпела ваш телевизор, ваши замечания, ваше вторжение. Но решать, что вы останетесь здесь ещё на неопределенный срок, вы не можете.
Зинаида Михайловна поджала губы. Её лицо из добродушной «бабули» превратилось в маску оскорбленной королевы.
— Значит, вот как. Гонишь меня? Я его вырастила, выходила, а теперь лишняя?
— Вы не лишняя, — сказала Алина, вставая. — Но у вас есть своя квартира, в которой, кстати, уже почти закончили ремонт. А это — квартира наша. И я хочу жить в ней своим мужем.
В этот момент в замке заскрежетал ключ. Вошёл Олег с мешками шпаклевки в руках. Он с порога почувствовал напряжение.
— Мам? Алин? Что случилось? — спросил мужчина, ставя мешки на пол.
Зинаида Михайловна мгновенно преобразилась. Из её глаз брызнули слезы. Она промокнула их уголком фартука.
— Олежек, сынок... Алина меня выгоняет. Говорит, я чужая здесь, что надоела я вам. Я же только добра хотела... Предложила помочь, за вами присмотреть, а она...
Он перевел взгляд на Алину. В его глазах была усталость, раздражение и привычное желание всё замять, сгладить углы.
— Алин, ну зачем ты так? — укоризненно сказал он.
И тут Алину прорвало. Три месяца немого терпения, три месяца жизни на вулкане, три месяца превращения из жены в прислугу — всё вылилось наружу.
— Я так? — голос Алины дрожал от ярости. — Я так? Олег, твоя мать только что предложила остаться у нас навсегда! Чтобы ты делал ремонт и у нас, а она бы за нами «присматривала»! Ты этого хочешь? Чтобы она лежала на нашем диване вечность?
— Мам, это правда? — Олег растерялся.
— Я просто предложила помочь! — всплеснула руками свекровь. — А она набросилась!
— Хватит! — крикнула Алина так громко, что они оба вздрогнули. — Олег, выбери. Прямо сейчас. Или я, или твоя мама на диване. Потому что я больше не могу. Я не чувствую себя здесь дома. Я не чувствую себя твоей женой. Я чувствую себя гостьей, которую терпят из милости. Ты обещал ей ремонт. Ты сделал его. Три месяца! Где твои обещания мне? Где обещание, что это «ненадолго»?
Зинаида Михайловна замерла, буравя сына взглядом. Олег смотрел то на неё, то на Алину.
На его лице боролось чувство вины перед матерью и понимание, что жена, действительно, уже на пределе.
Алина смотрела на него и вдруг поняла, что исход ей безразличен. Если он выберет мать, она просто уйдет.
Соберет чемодан и уйдет. Потому что жить с мужчиной, который не может отделить свою семью от своей матери — это каторга.
Тишина длилась вечность. Наконец Олег глубоко вздохнул, потер переносицу и подошел к матери.
— Мам, — сказал он тихо, но твердо. — Ремонт в твоей квартире я доделаю. Обещаю. Я сам постелю тебе ламинат и прикручу плинтуса на следующей неделе. Но тебе правда пора домой.
Зинаида Михайловна открыла рот от удивления. Она явно не ожидала такого поворота.
Женщина посмотрела на Алину с такой ненавистью, что той стало почти физически холодно.
— Ты... ты променял мать на эту... — выдохнула она.
— Мама, не надо, — оборвал её Олег. — Алина — моя жена, и она права. Мы договаривались на пару недель. Прошло три месяца. Я виноват, что затянул. Но пора заканчивать этот цирк.
Сборы были быстрыми и эмоциональными. Зинаида Михайловна уехала на такси, нагруженная чемоданами и геранью.
Олег поехал с ней, чтобы помочь таскать вещи. Алина осталась одна. Она прошла в гостиную и посмотрела на диван.
Резким движением женщина сорвала с него постельное бельё и комком швырнула в стиральную машину.
Потом открыла окно настежь, впуская холодный осенний воздух, чтобы выветрить запах духов и лекарств свекрови.
Олег вернулся через два часа. Молча разделся, молча прошел на кухню. Алина слышала, как он гремит чайником. Потом мужчина пришел к ней, сел рядом на диван и обнял.
— Прости, — сказал он просто. — Я дурак. Думал, что смогу совместить. Не видел, как тебе тяжело. Вернее, видел, но думал, что потерпишь. Привык, наверное.
Алина молчала, уткнувшись ему в плечо.
— Завтра поеду к ней, доделывать пол.
Они просидели так до вечера. Потом заказали пиццу (впервые за три месяца без комментариев о вреде полуфабрикатов) и пили чай на кухне, просто разговаривая о работе и о своих планах.
Диван в гостиной стоял пустой. Они решили, что купят новый. А этот, старый, продавленный, увезут на свалку.