Аня с детства верила в сказки. Не в те, где принц на белом коне, а в те, где любовь побеждает все преграды.
Ей казалось, что если два человека, действительно, любят друг друга, то никакие внешние обстоятельства не смогут им помешать.
Со своим принцем, Димой, она познакомилась на дне рождения общего друга. Он был высок, слегка застенчив и обладал удивительной способностью слушать, не перебивая.
Их отношения развивались спокойно и гармонично: кино по вечерам, прогулки в парке, поездки на выходные за город.
Через два года Дима сделал ей предложение. Маленькое колечко с бриллиантом сидело на пальце идеально, и Аня была абсолютно счастлива.
Свекровь, Валентина Ивановна, появилась в их жизни задолго до свадьбы, но всегда держалась на расстоянии.
Сухая, подтянутая женщина с идеальной укладкой и острым взглядом, она работала заведующей отделением в престижной клинике.
Дима был ее единственным сыном, «поздним и выстраданным ребенком», как она любила повторять.
Аня чувствовала эту незримую стену отчуждения, но списывала на сложный характер свекрови.
«Она просто переживает за сына, — думала женщина. — Вот поженимся, заживем своей семьей, и все наладится».
Однако, как выяснилось, Аня сильно ошиблась...
Вечером, когда они втроем собрались в безупречно чистой квартире Валентины Ивановны, чтобы обсудить детали торжества, Аня впервые увидела свекровь по-настоящему.
Дима, волнуясь, разливал чай, а она сама разложила на столе несколько буклетов из свадебного салона и распечатки с ценами из ресторана.
— Мам, мы тут прикинули бюджет, — начал Дима, ставя перед матерью чашку с ромашковым чаем. — Аня нашла отличный вариант в «Орбите», там есть уютный банкетный зал на шестьдесят человек...
Валентина Ивановна даже не взглянула на бумаги. Она отодвинула чашку в сторону и сложила руки на столе, словно готовилась к важному совещанию.
— Дима, Аня, я скажу прямо, чтобы не было недомолвок, — ее голос звучал ровно, без тени эмоций. — Я против этого брака.
Аня почувствовала, как пол уходит из-под ног. Дима поперхнулся.
— Мама, что за шутки? — выдавил он.
— Это не шутки. Я наблюдала за вами достаточно долго, — Валентина Ивановна перевела ледяной взгляд на Аню. — Аня, ты хорошая девочка, но ты не пара моему сыну. У тебя нет ни связей, ни амбиций, ни нормальной работы. Ты — менеджер по продажам, Дима — перспективный хирург. Ему нужна поддержка, спутница, которая будет соответствовать его статусу, а не та, которая будет тянуть его вниз, в однушку в спальном районе.
У Ани защипало в глазах. Слезы обиды и горечи подступили к горлу.
— Валентина Ивановна, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я люблю Диму, и он любит меня. Мы будем строить свою жизнь сами. Статус здесь ни при чем.
— Любовь? — усмехнулась свекровь. — Это прекрасно, но любовь живет в шалаше только в сказках. А в реальности нужно платить по счетам, растить детей, покупать квартиры. Я хочу для сына лучшего. И я готова дать вам шанс.
Дима, который сидел бледный и растерянный, встрепенулся.
— Какой шанс? Мам, о чем ты вообще говоришь? Мы не нуждаемся в шансах, мы просто хотим, чтобы ты нас поняла.
— Я тебя услышала, сынок, и я даю свое согласие. Но оно кое-чего стоит, — Валентина Ивановна выдержала паузу, которая длилась целую вечность. — Полтора миллиона рублей.
В комнате повисла гробовая тишина. Ане показалось, что она ослышалась.
— Что? — переспросил Дима.
— Вы меня прекрасно слышали. Полтора миллиона. Вы мне их отдаете, и я даю вам свое материнское благословение. Можете жениться, можете жить, где хотите, я даже обещаю не вмешиваться. Но эта сумма — своего рода гарантия того, что вы — взрослые, самостоятельные люди, готовые к браку. Сможете заработать такие деньги и отдать их просто так, за «добро», значит, действительно, чего-то стоите. А если нет...
— Если нет? — эхом отозвалась Аня.
— Если нет, значит, твоя любовь не стоит и ломаного гроша, — отрезала Валентина Ивановна. — Значит, ты, Дима, не способен обеспечить семью, а ты, Аня, не способна вдохновить мужчину на подвиги. Живите, плодите нищету, только без моего имени и без моего участия.
Дима вскочил со стула.
— Мама, это безумие! Это какой-то абсурд! Мы не будем участвовать в этом торге!
— Тихо, — осадила его мать. — Я сказала то, что сказала. Никакого торга. Или вы выполняете условие, или я вычеркиваю тебя из своей жизни. И из наследства, кстати, тоже. Подумайте хорошенько. Срок вам даю — год.
Она встала, давая понять, что разговор окончен. Аня сидела, вцепившись в край стола, чтобы не упасть.
Ей казалось, что ее только что вываляли в грязи и выбросили на помойку. Всю дорогу до дома они молчали.
Дима вел машину, нервно сжимая руль. Аня смотрела в окно, по щекам текли слезы.
— Прости меня, — наконец выдавил он, когда припарковался у ее подъезда. — Я не знал. Я не думал, что она способна на такое.
— Ты пойдешь к ней? Будешь уговаривать? — спросила Аня, шмыгая носом.
— Бесполезно. Ты же ее видела. Если она что-то вбила себе в голову, переубедить невозможно, — Дима устало потер лицо руками. — Ань, а если... если мы попробуем? Если мы реально попытаемся собрать эти деньги?
Женщина посмотрела на него с ужасом.
— Ты серьезно? Дима, это же унизительно! Это шантаж чистой воды! Мы что, должны выкупать тебя у собственной матери?
— А что нам делать? Я не хочу терять тебя, — в его голосе звучала такая боль, что сердце Ани дрогнуло. — Я не хочу, чтобы наша свадьба была под постоянным осуждением, чтобы она проклинала каждый наш шаг. Если для нее это просто деньги, то для нас это — свобода. Мы отдадим ей эту сумму и станем свободными. Она обещала не вмешиваться.
— Ты веришь ей? — горько усмехнулась Аня.
— А у нас есть выбор? Либо мы играем по ее правилам, либо мы расстаемся, потому что я не вынесу этой войны, — прошептал Дима. — А без тебя я не хочу.
Аня закрыла глаза. Ей казалось, что она попала в какой-то дурной сон, в средневековье, где за невесту платили выкуп ее родственникам, а тут все было с точностью до наоборот. Мать требовала выкуп за то, чтобы отпустить сына.
Следующий год превратился в ад. Они откладывали каждую копейку. Дима брал дополнительные дежурства в больнице, работал сутками.
Аня уволилась с ненавистной работы менеджером и устроилась сразу на два места: днем в офис, а вечером — бариста в модную кофейню.
Они перестали ходить в кино, отказывали себе во всем, даже в новой одежде. Их отношения, которые раньше были полны нежности и романтики, свелись к усталым переглядываниям и подсчетам.
— Сегодня закрыли кредитку, — устало говорила Аня, падая на диван. — Осталось еще полтора миллиона... то есть, это мы уже насобирали пятьсот тысяч. Остался миллион.
— Я договорился о подработке в частной клинике по выходным, — отвечал Дима, массируя виски. — Там платят хорошо. Еще немного, и мы справимся.
Они перестали ссориться. У них просто не было на это сил. Энергия уходила только на то, чтобы выжить и заработать.
Аня иногда ловила себя на мысли, что ненавидит Валентину Ивановну лютой, животной ненавистью.
Но еще больше она ненавидела себя за то, что все-таки согласилась на эту авантюру.
Ближе к концу года, когда на общем счету скопилось миллион триста тысяч, случилось то, чего они боялись больше всего.
Дима свалился с сильнейшим нервным истощением. Врачи сказали: работать сутками, как лошадь, нельзя, сердце не казенное. Ему прописали покой, санаторий и полную отмену переработок.
— Нет, — твердо сказала Аня, когда Дима, бледный, с синяками под глазами, попытался встать и пойти на дежурство. — Хватит. Все.
— Ань, осталось двести тысяч, — прошептал он. — Двести тысяч. Еще два месяца. Мы почти у цели.
— Мы почти угробили тебя! — закричала она. — Дима, посмотри на себя! Ты на скелет похож! Ради чего? Ради денег для твоей безумной матери? Чтобы она потом сказала: «Ну, вы молодцы, теперь можете жить»? А если бы ты умер? Она бы заплакала на похоронах, а я бы осталась одна с чувством вины, что не остановила тебя.
— Я хочу, чтобы у нас все было по-человечески, — упрямо повторил он, отворачиваясь к стене.
— А по-человечески — это когда мать не торгует счастьем собственного сына! — Аня выбежала из палаты.
На следующий день она взяла отгулы и поехала к Валентине Ивановне. Сердце колотилось где-то в горле, но решение было принято.
Хватит. Пора заканчивать этот цирк. Свекровь открыла дверь, удивленно приподняв бровь.
— Аня? Какими судьбами? С деньгами?
— Почти, — Аня прошла в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Нам нужно поговорить.
Они прошли в ту самую гостиную, где год назад был вынесен приговор. Валентина Ивановна села в кресло, жестом указав Ане на диван, но та осталась стоять.
— У нас есть миллион триста тысяч, — сказала женщина, глядя свекрови прямо в глаза. — Мы держали слово. Дима работал на износ, я работала на двух работах. Мы не брали в долг, не просили помощи. Мы почти собрали вашу цену.
— Почти? — усмехнулась Валентина Ивановна. — Милая, почти — не считается. Договор есть договор.
— Дима в больнице, — резко оборвала ее Аня. — Нервное истощение. Он чуть не заработал инфаркт в тридцать лет, пока вы тут сидели в своем теплом кресле и ждали свои деньги. Он, между прочим, ваш сын. Вы его любите? Или для вас он тоже статья расходов?
Валентина Ивановна слегка побледнела, но голос ее остался ледяным.
— Это его выбор. Он мог бы послушать мать и не связываться с... — она запнулась, подбирая слово.
— С кем? Со мной? — Аня горько усмехнулась. — Валентина Ивановна, я пришла не ругаться. Я пришла сказать, что мы больше не будем играть в ваши игры. Забирайте эти деньги. Миллион триста. Это все, что у нас есть. Можете считать, что это плата за мою гордость, которую вы растоптали. Но мы поженимся без вашего благословения, без пышной свадьбы, просто распишемся. А эти деньги... купите себе шубу или путевку в санаторий.
Она достала из сумки конверт и положила его на журнальный столик.
— Вы с ума сошли, — прошептала Валентина Ивановна, впервые, кажется, растеряв свою надменность. — Я не возьму это.
— Возьмете. Это же ваше условие, — Аня развернулась, чтобы уйти, но у двери остановилась. — Знаете, я вас долго ненавидела. А сейчас мне вас просто жаль. Вы продали сына за полтора миллиона и продешевили. Он бесценен. И я забираю его себе.
Она вышла, тихо прикрыв дверь. На лестничной клетке у нее затряслись колени, женщина прислонилась к стене, пытаясь отдышаться.
Дима, узнав о ее визите, сначала разозлился, а потом, выслушав, просто обнял и долго молчал.
— Ты права, — сказал он наконец. — Мы дураки, что согласились. Прости меня.
Они расписались тихо, в сером пиджаке и простом платье, которое Аня купила в обычном магазине.
Свидетелями были их друзья. Никакого ресторана, гостей и фаты. Но когда они выходили из ЗАГСа, Аня чувствовала себя самой счастливой невестой на свете.
История с деньгами имела неожиданное продолжение. Через месяц позвонила Валентина Ивановна. Голос у нее был уже не ледяной, а какой-то усталый.
— Дима, — сказала она. — Я хочу извиниться перед тобой и перед Аней. Я была не права.
— Что случилось, мама? — спросил он настороженно.
— Я положила эти деньги на твое имя, — тихо сказала она. — В тот же день, когда Аня приходила. Я просто... я хотела проверить, на что вы способны. На что она способна. Я не думала, что вы дойдете до конца. Я думала, вы поссоритесь, разругаетесь и разбежитесь. А вы... вы прошли через это вместе. И Аня... она оказалась сильнее, чем я думала. Она пришла и бросила мне эти деньги в лицо, защищая тебя. Такого я не ожидала.
Дима молчал, переваривая информацию.
— И что теперь? — спросил он.
— Если вы позволите, я бы очень хотела увидеть вас обоих. И если вы не против, я бы хотела организовать для вас настоящую свадьбу. Ту, которую вы заслуживаете.
Вечером, лежа в обнимку на диване в своей маленькой квартирке, Аня и Дима обсуждали это предложение.
— Что скажешь? — спросил Дима, гладя ее по волосам. — Простим?
Аня долго молчала, глядя в потолок. Обида все еще сидела где-то глубоко внутри.
— Знаешь, — наконец сказала она, — я простила ее еще тогда, на лестнице. Когда поняла, что мы победили. Мы доказали ей, что мы — семья, а семья должна уметь прощать. Тем более, она — мать, которую ты любишь. Давай попробуем.
Дима поцеловал ее в макушку.
— Спасибо. Ты у меня самая лучшая.
Аня улыбнулась. Сказка, в которую она верила, все-таки случилась. Только принц оказался не на белом коне, а с синяками под глазами от усталости, и любовь пришлось доказывать не поцелуем, а годом каторжного труда.
Но это была их собственная, выстраданная и оттого еще более ценная любовь. И цена ей была — полтора миллиона, которые в итоге остались при них, и бездна унижений, которые они смогли пережить вместе. Это оказалось дороже всяких денег.