Петр Сергеевич Зыркин был одиноким дубом в промозглом парке городской суеты. Годы, как назойливые дятлы, выдолбили в его коре глубокие трещины морщин, а пенсия уходила без остатка в песчаную пустыню коммунальных счетов. Дети, выросшие и улетевшие в свои теплые гнезда навещали редко, и просить у них он не мог: гордость, эта ржавая, но все еще крепкая броня, не позволяла. Жена, его тихая гавань, давно уплыла в иные моря. Мир для Петра Сергеевича сузился до размеров старой квартиры-каморки, где тень отца его висела на стене тяжелее гипсовой маски.
Но был в этой увядающей вселенной странный, почти алхимический парадокс. В то время как его собственное существование точила голодная моль, в доме Зыркина всегда было много мяса. Он щедро одаривал котлетами соседей, варил бульоны, в которых как янтарь, плавали огромные куски говядины. «На, Мария Ивановна, для внучка!» — и протягивал заветный сверток. Откуда? Денег на такие дары не было. Соседи, принимая угощения, шептались за спиной, строя догадки о тайной помощи детей или нежданном наследстве. Тайна витала в подъезде, густая, как аромат тушенки.
Тайна эта родилась из жалости, а выросла в чудовище. С детства Петя Зыркин носил в кармане хлебные крошки для воробьев. Эта любовь к «братьям меньшим» не умерла с годами, лишь видоизменилась, почернела, как сук после удара молнии. Он стал Прикормщиком. В заброшенных пустырях, на свалках у гаражей он устраивал щедрые столовые для голубей, ворон, бездомных котов и псов. Но под каждой кормушкой, под каждой миской с объедками лежала холодная стальная молитва — капкан или петля. Звери, ослепленные доверием к седому, безобидному на вид человеку, шли на пир — и попадали в последнюю в своей жизни объятья. Лесник в душе городского отшельника взял верх над благодетелем. Он свежевал, разделывал, заготавливал. «Дичина», — бормотал он себе под нос, упаковывая темное мясо в морозилку. Его жизнь держалась на этом страшном, молчаливом симбиозе: он кормил городскую фауну, а она, сама того не ведая, кормила его.
Конец пришел не с полицейским стуком в дверь, а с тихим шорохом в рыжей шубке. В его владениях, у старой котельной, появилась лиса. Не сказочная, а худая, с свалявшимся мехом и неестественно смелым, лихорадочным блеском в глазах. «Красавица, — мысленно обратился к ней Петр Сергеевич, расставляя силки. — Иди, покушай». Лиса пришла. Она не просто ела — она пожирала, срыгивала и пожирала вновь, мечась у миски, словно гонимая внутренним пожаром. Ее поймали челюсти капкана с немым щелчком рока.
Но бешенство — это не болезнь, это бунт самой жизни против носителя. Вирус — крохотный демон, переписывающий душу на свой лад. Когда Петр Сергеевич, уже дома, прикоснулся ножом к тушке, лиса, которую он считал мертвой, вскинула голову. Ее взгляд был чистым адом. Лишенный всякого смысла, кроме ярости, укус впился в его руку. Неглубокий, но роковой. В этот миг мир для Петра Сергеевича Зыркин раскололся. Он убил зверя, но семя конца уже пустило корни в его кровь.
Сначала он думал, что пронесет. Но тихий пожар, зажженный в той рыжей шкурке, перекинулся на него. Свет стал невыносим, вода — врагом. Его гордое одиночество превратилось в камеру пыток, где стучал каждый собственный пульс. А потом пришел Страх. Не тревога, а животный, всепоглощающий ужас перед сквозняком, который стал казаться ледяным ураганом, перед звуком капающей из крана воды, ревевшей, как водопад. Его давнее ремесло, его мрачная тайна обернулась против него самого. Он, десятилетиями ловивший доверчивых тварей, теперь сам был пойман — пойман безумием в клетку собственного тела.
Он заперся. Перестал выходить. Соседи, привыкшие к его дарам, сначала удивлялись, потом стучали. В дверь, затем — в окно. И однажды, в сумерки, Мария Ивановна увидела в замочную щель: Петр Сергеевич сидел на кухне, освещенный одинокой лампочкой. Перед ним на столе лежало сырое мясо. Он не ел его. Он смотрел на него широко открытыми, блестящими, словно мокрые бусины, глазами полного, абсолютного, нечеловеческого Ужаса. И тихо, очень тихо рычал.