Всю жизнь я думала, почему любимый муж вернулся из той командировки таким странным. Двадцать лет вопрос висел в воздухе нашего дома, как невысказанный упрек, как трещина в фундаменте, незаметная глазу, но от которой постепенно расходились паутины по стенам всей нашей совместной жизни. А потом я узнала правду. И пожалела, что не осталась в неведении до самого конца.
Мы познакомились с Андреем в институте. Он учился на физфаке, я — на филфаке. Любовь с первого взгляда — это не про нас. Скорее, с третьего или четвертого. Мы сталкивались в библиотеке, потом в столовой, потом на каком-то скучном комсомольском собрании. Он был высоким, худощавым, с тихим голосом и невероятно живыми глазами, которые загорались, когда он говорил о звездах, о квантовой механике, о будущем, которое тогда, в конце восьмидесятых, казалось таким светлым и открытым. Я была полной его противоположностью — шумной, эмоциональной, с головой, забитой стихами Ахматовой и Цветаевой, и твердой уверенностью, что главное в жизни — это чувства. Нас свела случайность: я пролила чай на его конспект по термодинамике. Он не рассердился, только грустно вздохнул: «Теперь энтропия этого листа необратимо возросла». А я, вместо того чтобы извиниться, рассмеялась. С него хватило.
Поженились мы на последнем курсе. Свадьба была скромной, в общежитии, с гитарой, вареной картошкой и разговорами до утра. Жили у моих родителей в хрущевке, пока Андрей не защитил кандидатскую и не получил место в НИИ физики твердого тела. Тогда нам дали однокомнатную квартиру в новом районе. Это был наш маленький замок. Мы оклеивали ее обоями, сбивали руки, собирая мебель из стенки, мечтали о детях. Я преподавала русский и литературу в школе, он пропадал в лаборатории. Мы были счастливы. Таким простым, обычным, бытовым счастьем.
Андрей был нежным, внимательным мужем. Помнил все даты, приносил цветы без повода, мог ночью встать и пойти в ночной магазин за мороженым, если мне вдруг захотелось. Он был моей тихой гаванью, противоположностью моей бурной, эмоциональной натуре. Мы дополняли друг друга, как инь и янь.
Единственное, что омрачало нашу жизнь, — это его командировки. Андрей был блестящим экспериментатором, его часто приглашали на какие-то закрытые конференции, для консультаций на предприятиях оборонного профиля. Он никогда не рассказывал подробностей, да я и не спрашивала. Знала только, что это где-то на Урале или в Сибири, в научных городках, отгороженных от мира колючей проволокой и секретностью. Он уезжал обычно на две-три недели. Возвращался усталым, замкнутым, но через пару дней снова становился самим собой — моим Андреем.
Так было до той злополучной командировки осенью 1998 года.
Ему позвонили поздно вечером. Он долго говорил по телефону в прихожей, голос у него был напряженный. Потом вышел ко мне на кухню, где я проверяла тетради.
— Лен, мне надо срочно уезжать. Завтра утром.
— Надолго?
— Не знаю. Месяц. Может, больше. — Он избегал моего взгляда.
— Куда?
— Не могу сказать. Далеко. — Он подошел, обнял меня. — Не волнуйся. Все будет хорошо.
Но в его объятиях была какая-то деревянная скованность. Я списала это на усталость и внезапность вызова.
Провожала я его на рассвете. У подъезда стояла темная «Волга» с незнакомым водителем. Андрей сухо поцеловал меня в щеку, бросил в багажник свой потертый саквояж и сел в машину, даже не оглянувшись. Машина растворилась в утреннем тумане. У меня на душе было тяжело, как будто что-то оборвалось.
Первое время он звонил раз в неделю. Короткие, деловые разговоры. «У меня все нормально. Как ты? Не скучай». Потом звонки стали реже. В конце третьей недели связь оборвалась совсем. На мои запросы в институт отвечали уклончиво: «Командировка продлена. Связь затруднена. Не волнуйтесь».
Я волновалась. Страшно. Представляла всякое: авария, болезнь, даже измену (хотя в последнее верилось с трудом — Андрей никогда не давал повода). Я не спала ночами, похудела, глаза были постоянно на мокром месте. Коллеги в школе смотрели с жалостью.
Он вернулся через семь недель и два дня. Без предупреждения. Я услышала звонок в дверь глубокой ночью. Посмотрела в глазок — и сердце упало. На площадке стоял он. Но не он.
Андрей был страшно худ, осунулся, будто его выкрутили и высушили. Лицо землистого оттенка, под глазами — огромные фиолетовые синяки. Одежда висела на нем, как на вешалке. Но самое страшное были глаза. Пустые. Как у человека, который пережил что-то настолько ужасное, что душа просто отступила, оставив лишь оболочку.
— Андрюша? — выдохнула я, распахивая дверь.
Он молча переступил порог, бросил сумку на пол и, не раздеваясь, прошел в комнату, плюхнулся на диван и уставился в стену.
— Андрей, что с тобой? Господи, ты как? Ты болен?
Я металась вокруг него, пыталась снять с него пальто, дотронулась до его руки — она была ледяной.
— Оставь, — сказал он глухо. Первое слово. — Просто оставь меня.
— Но что случилось? Где ты был? Почему не звонил?
— Не могу говорить. Не спрашивай. Пожалуйста.
В его голосе была такая беспросветная усталость и боль, что я замолчала. Напоила его чаем, уговорила принять душ, переодеться. Он двигался как автомат, не глядя на меня. Лег в постель, повернулся к стене и, казалось, сразу провалился в тяжелый, неестественный сон. Я сидела рядом и смотрела на его резко очерченный профиль, на дрожащие веки. Мой муж, мой любимый, вернулся из какого-то ада. Но какого?
Наутро он был немного живее, но отчужденность не прошла. На все мои вопросы — отмалчивался или отделывался короткими фразами: «Сложная работа. Переутомился. Ничего страшного». Но это было не просто переутомление. Он изменился. Фундаментально.
Раньше он обожал музыку — классику, джаз. Теперь не включал проигрыватель никогда. Раньше с удовольствием ходил в кино, в театры. Теперь отказывался наотрез, говорил, что не выносит скопления людей. Раньше был нежным, страстным любовником. Теперь интимная жизнь сошла на нет. Он не отталкивал меня, но его прикосновения были механическими, будто он выполнял неприятную обязанность. В его глазах, когда он смотрел на меня, я видела не любовь, а какую-то отстраненную печаль, а иногда — быстрый, как вспышка, страх.
Он стал бояться темноты. Оставлял свет в коридоре на ночь. Вскакивал во сне, кричал что-то невнятное, потом долго сидел на кровати, тяжело дыша, и отказывался говорить, что ему приснилось.
Он перестал общаться с друзьями. Отказывался даже от встреч с его лучшим другом детства, Сергеем, который приезжал несколько раз, беспокоясь.
— Он просто устал, Сережа, — оправдывалась я. — Эта командировка его вымотала.
— Какая командировка, Лена? — Сергей смотрел на меня умными, проницательными глазами. — Ты же сама видишь, это не усталость. Это что-то другое. Он как будто… сломался.
Самым странным было его отношение к еде. Раньше он ел все подряд. Теперь стал привередничать. Отказывался от мяса, особенно от говядины. Однажды я приготовила гуляш, он, почуяв запах, побледнел, выбежал из кухни, и я слышала, как его рвало в ванной. После этого я перестала готовить мясо вообще.
Он уволился из НИИ. Сказал, что не может больше заниматься физикой. Устроился простым программистом в небольшую фирму — монотонная, не требующая общения работа. Деньги были небольшие, основным добытчиком стала я. Но меня это не волновало. Я волновалась за него.
Я водила его по врачам. Терапевты, неврологи, даже психиатр в частной клинике. Все разводили руками. Анализы в норме. Диагнозы: «астено-невротический синдром», «посттравматическое стрессовое расстройство» (но какая травма?), «депрессия». Выписывали антидепрессанты, транквилизаторы. Он пил их безропотно, но лучше не становилось. Только еще больше превращался в тень.
Я пыталась говорить с его начальством в институте. Меня принял какой-то замдиректора, сухой, официальный мужчина.
— Ваш муж выполнял ответственное задание. Испытал серьезные перегрузки. Государство благодарно ему. Но подробности — закрытая информация. Рекомендуем покой и лечение.
— Какое задание? Какие перегрузки?
— Не могу сказать. Секретно. Соблюдайте спокойствие, товарищ Соколова.
Я вышла от него с чувством полной беспомощности. Что-то с моим мужем сделали. Что-то сломали. И я не могу ни узнать что, ни помочь.
Шли месяцы, годы. Я жила с призраком. С человеком, который внешне был моим Андреем, но внутри — совершенно чужим, недоступным. Мы существовали параллельно, как две планеты на разных орбитах, изредка сближаясь, но никогда не соприкасаясь по-настоящему. Любовь моя не умерла — она превратилась в жалость, в чувство долга, в привычку. Я ухаживала за ним, как за тяжелобольным, хотя физически он был почти здоров. Мы разговаривали о быте, о погоде, о новостях. Ни о чем глубоком. Он замкнулся в своем коконе боли, и я не могла до него достучаться.
Иногда, очень редко, случались просветы. Он мог неожиданно улыбнуться своей старой, доброй улыбкой, сказать что-то ласковое, обнять меня. Но это длилось мгновения, и потом он снова уходил в себя, словно испугавшись этой вспышки нормальности.
Мы так и не завели детей. Я хотела, но после его возвращения он наотрез отказался: «Нельзя, Лена. Я не могу. Не хочу, чтобы…» Он не договорил. Я не настаивала. Боялась, что его странности как-то повлияют на ребенка. А может, просто не хотела связывать себя с ним еще крепче. Глупая, эгоистичная мысль, но она была.
Так прошло двадцать лет. Двадцать лет жизни в полумраке, в ожидании, что вот-вот он станет прежним. Двадцать лет вопроса, который висел между нами: что же с тобой случилось там, в той командировке?
Андрей постарел раньше времени. В пятьдесят он выглядел на все семьдесят. Сгорбленный, седой, с потухшим взглядом. Он почти не выходил из дома, целыми днями мог сидеть у окна и смотреть в одну точку. Я выходила на пенсию, мы существовали на мою пенсию и его небольшие доходы от фриланса. Жизнь замерла в каком-то тягучем, безнадежном ожидании конца.
И вот, в один из обычных серых дней, все перевернулось.
Я зашла в нашу спальню, чтобы сменить постельное белье. Андрей сидел в кресле у окна и дремал. На столе рядом с ним лежал его старый ноутбук, который он обычно использовал для работы. Экран был открыт, но затемнен из-за бездействия. Я машинально провела пальцем по тачпаду, чтобы вывести его из спящего режима — мне нужно было посмотреть прогноз погоды.
На экране был открыт браузер. И несколько вкладок. Обычно он чистил историю, но, видимо, в этот раз забыл. Или уже не хватило сил заботиться о таких мелочах.
Я бросила взгляд на открытые страницы. И замерла.
Это были форумы. Специализированные, медицинские. Тематика: отдаленные последствия радиационного облучения. Психические нарушения у ликвидаторов аварий. Синдром хронической усталости у работников закрытых объектов.
Сердце заколотилось. Я села на край кровати и начала читать. Он искал симптомы. Свои симптомы. Бессонницу, потерю аппетита, отвращение к мясу, свето- и звукобоязнь, депрессию, потерю либидо, когнитивные нарушения. Все сходилось. Все до единого пункта.
А на одной из вкладок был открыт PDF-документ. Секретный, судя по грифам в верхнем углу, но, видимо, уже рассекреченный и выложенный в сеть каким-то архивистом. Название: «Отчет о работах на объекте «Глубина-7» за 1998 год».
«Глубина-7». Эти слова что-то задели в памяти. Смутно, глухо. Я начала листать документ. Сухой канцелярский язык, технические подробности. Что-то про подземные испытания, про измерение нейтронных потоков, про аномалии в поведении оборудования. И потом — фамилии. Список участников эксперимента. И там, в середине списка: «Соколов А.П., к.ф.-м.н., ведущий инженер-экспериментатор».
Мое дыхание перехватило. Я листала дальше. К отчету были приложения. В том числе — медицинские заключения на участников. Я нашла его имя. Строки плыли перед глазами.
«Соколов А.П. Принял участие в эксперименте № 17-К 12.10.98. Во время проведения эксперимента произошла нештатная ситуация: разгерметизация камеры с образцом. Соколов А.П., находившийся в непосредственной близости, получил дозу нейтронного и гамма-излучения, оцененную предварительно в 2.1 Зв (210 бэр). Эффективная доза с учетом неравномерности облучения и нейтронной составляющей требует уточнения. Доставлен в медсанчасть объекта. Первичные симптомы: тошнота, рвота, головная боль. Отмечается психомоторное возбуждение, сменяющееся апатией. Для предотвращения лучевой болезни введены радиопротекторы. Решено оставить для наблюдения в изоляторе объекта».
Дальше шли ежедневные записи. Температура, давление, анализы крови. И заметки врача.
«День 5. Пациент жалуется на кошмарные сновидения. Утверждает, что видит «тени» в углах палаты. Отмечается повышенная тревожность».
«День 12. Состояние стабилизировалось по соматическим показателям. Однако психическое состояние вызывает опасения. Пациент замкнут, почти не говорит. Отказывается от пищи, особенно белковой. При попытке накормить мясным бульоном — рвотный рефлекс. Предполагаем развитие радиофобии в сочетании с посттравматическим синдромом».
«День 28. Принято решение о выписке. Физические показатели в пределах нормы для перенесшего облучение такой дозы. Психическое состояние: стойкая депрессия, апатия, признаки дереализации. Рекомендовано амбулаторное наблюдение у невролога и психиатра. Даны рекомендации по диете, режиму. Пациенту и его семье сообщено о «тяжелом переутомлении и стрессе». Подробности инцидента засекречены».
В конце приложения была короткая справка. «Объект «Глубина-7» — подземная лаборатория для испытаний компактных ядерных устройств и исследования воздействия радиации на материалы и биологические объекты. Закрыт в 2001 году в связи с исчерпанием ресурса и изменением политики в области ядерных испытаний».
Я сидела, не в силах пошевелиться, сжав в кулаках края простыни. Все. Все встало на свои места. Его худоба, его глаза, его страх темноты и мяса (белок — основной строительный материал для восстановления поврежденных клеток, но после облучения организм может отторгать его как чужеродный), его кошмары, его отчужденность. Он не просто «переутомился». Его облучили. Случайно. На каком-то жутком подземном полигоне. Получил дозу, которая хоть и не была смертельной, но сломала его психику. И ему приказали молчать. Сказать жене, что это «стресс». А самому жить с этим ужасом, с этими «тенями» в углах сознания, с постоянным, глубинным страхом преждевременной смерти от последствий облучения.
Он нес этот груз один. Двадцать лет. Не сказал мне ни слова, чтобы «не пугать», чтобы не нарушить подписку о неразглашении. Или, может, просто не мог говорить об этом. Слова застревали где-то глубоко внутри, отравляя его изнутри.
Слезы текли по моему лицу, но я даже не замечала их. Вся моя жизнь, все эти годы недосказанности, обиды, молчаливых упреков — все это было огромной, чудовищной ошибкой. Я думала, он отдалился от меня, разлюбил, что во всем виновата какая-то тайная вина или измена. А он просто умирал. Медленно. По кусочкам. И не мог позвать на помощь.
Я подняла глаза на него. Он спал в кресле, его лицо в свете пасмурного дня было беззащитным и старым. Мой мальчик. Мой умный, красивый, жизнерадостный Андрей, который мечтал покорить звезды, а попал в адскую подземную машину, которая выжгла его душу.
Я тихо встала, подошла к нему, опустилась на корточки рядом с креслом и взяла его руку. Холодную, с проступающими синими венами. Он вздрогнул и открыл глаза. Сначала в них был привычный туман, потом — смущение, когда он увидел мое заплаканное лицо.
— Лена? Что случилось?
— Я знаю, Андрей, — прошептала я. — Я все знаю. Про «Глубину-7». Про облучение.
Он замер. Казалось, даже дыхание его остановилось. Потом его лицо исказила гримаса такой муки, что мне захотелось кричать.
— Нет… — вырвалось у него. — Ты не должна была… Как ты…?
— Я нашла на твоем компьютере. Отчет.
Он закрыл глаза, и по его щекам потекли редкие, тяжелые слезы. Он плакал беззвучно, его плечи тряслись.
— Прости… — выдавил он. — Я хотел тебя защитить. Не хотел, чтобы ты боялась. Чтобы смотрела на меня как на… как на уродца, на ходячую зону отчуждения.
— Дурак, — сказала я сквозь слезы, прижимая его руку к своей щеке. — Мой родной дурак. Я твоя жена. Мы должны были пройти через это вместе. Вместе, ты слышишь?
Он смотрел на меня, и в его глазах, впервые за двадцать лет, я увидела не пустоту и не страх, а облегчение. Чудовищное, невыносимое бремя, которое он тащил в одиночку, наконец-то стало общим.
— Мне так страшно, Ленка, — признался он детским, надтреснутым голосом. — Все время страшно. Что это внутри меня. Что оно медленно убивает. Что я уже не я. Что я видел там… в той камере… когда свет погас и завыла сирена… и эти тени на стенах… не от людей… от чего-то другого…
— Тихо, — я обняла его, прижала его седую голову к своему плечу. — Тихо, родной. Теперь я с тобой. Мы вместе.
В тот вечер мы разговаривали до утра. Вернее, говорил он. Слова, которые копились два десятилетия, хлынули наружу, как прорвавшая плотину лава. Он рассказывал про объект: глубоко под землей, в скальных породах Урала. Про стерильные коридоры, про тяжелые свинцовые двери, про датчики, пищащие на стенах. Про свою работу — он должен был измерять воздействие излучения от компактного экспериментального источника на новые типы полупроводников. Источник был маленький, размером с теннисный мяч, но мощный. Его помещали в герметичную камеру с образцами. А потом что-то пошло не так с системой охлаждения. Клапан. Микротрещина. Он был рядом, проверял показания. И услышал шипение. И почувствовал, как по коже пробежали миллионы мурашек, а во рту возник странный металлический привкус. Потом — вой сирены, бегущие люди в защитных костюмах, ощущение, будто тебя изнутри выворачивают наизнанку. Потом — изолятор. Белые стены, белые халаты, и постоянный, невыносимый страх. Страх, что умрешь через неделю в муках. Потом — что умрешь через год от лейкемии. Потом — что не умрешь, но будешь жить вот так, как жил он: в мире, где краски потускнели, звуки стали плоскими, а в каждом углу подстерегают тени из кошмаров.
— Они сказали, доза не смертельная, — говорил он, сжимая мою руку так, что кости хрустели. — Что я «отделался легким испугом». Что мне повезло. А я чувствовал, как что-то внутри ломается. Навсегда. Я вернулся к тебе и смотрел на тебя, на наш дом, на нашу жизнь — и не чувствовал ничего. Как будто смотрел сквозь толстое, грязное стекло. Любовь, радость, желание — все это было где-то там, за стеклом. Доступное взгляду, но не чувствам. А внутри была только пустота и этот… этот фоновый гул страха.
— Почему ты не сказал? Хотя бы через год, через пять лет, когда секретность, может, уже не была такой строгой?
— Я боялся, что ты уйдешь. Что ты не захочешь жить с калекой. С психически больным человеком. А еще… мне было стыдно. Стыдно, что я такой слабый. Что не справился. Все остальные участники того инцидента, с кем я потом изредка связывался, — они как-то живут. Работают, семьи. А я… я сломался. Как бракованная деталь.
Я слушала его и понимала, что вся моя жизнь прошла мимо. Я была рядом, но не видела главного. Я лечила симптомы, не зная болезни. Я обижалась на его холодность, принимая ее за равнодушие. А он просто кричал внутри от ужаса, и у него не было сил кричать вслух.
С того дня все изменилось. Стена между нами рухнула. Не сразу, не полностью — раны двадцатилетней давности не заживают в одночасье. Но мы начали говорить. По-настоящему. Я перестала бояться задавать вопросы, он перестал бояться отвечать. Мы нашли врача-психотерапевта, который специализировался на работе с ликвидаторами и жертвами радиационных аварий. Андрей начал курс терапии. Медленно, мучительно, но он начал выкарабкиваться.
Он рассказал мне про «тени». Это были не просто ночные кошмары. Это были навязчивые образы, преследовавшие его и наяву: искаженные силуэты в полутьме, ощущение, что за спиной кто-то стоит. Врач объяснил, что это могло быть следствием повреждения определенных зон мозга излучением в сочетании с тяжелейшим психологическим шоком. Мозг, пытаясь обработать невероятный стресс и физическое повреждение, порождал такие защитные галлюцинации.
Мы вместе начали изучать последствия его облучения. Оказалось, доза в 2.1 Зв — это очень серьезно. Это уровень, вызывающий лучевую болезнь средней тяжести с высокой вероятностью отдаленных последствий: повышенный риск онкологии, преждевременное старение, эндокринные нарушения, катаракта. Мы прошли полное обследование. К счастью, рака не нашли. Но врачи подтвердили: его организм постарел лет на двадцать раньше срока. И психическая травма была колоссальной.
Теперь мы боролись вместе. Я научилась распознавать признаки его панических атак, знала, как отвлечь его, когда он замирал, уставившись в угол. Мы выработали ритуалы: всегда оставлять свет в ванной, спать с приоткрытой дверью, чтобы не чувствовать себя в ловушке. Я перестала покупать мясо, мы перешли на рыбу и растительный белок. И это было не жертвой, а просто частью нашей новой, общей жизни.
Он начал понемногу возвращаться к жизни. Стал интересоваться новостями науки, правда, уже не физикой, а астрономией — далекие звезды его больше не пугали. Мы начали выходить из дома. Сначала просто во двор, потом в парк, потом даже в кино на дневные сеансы, когда людей мало. Он снова начал улыбаться. Настоящей, не forced улыбкой. И однажды, спустя несколько месяцев после нашего разговора, он ночью обнял меня и прошептал: «Я люблю тебя, Лена. Всегда любил. Просто не мог это чувствовать. А теперь… теперь, кажется, начинаю чувствовать снова».
Это были самые счастливые слова за последние двадцать лет.
Мы прожили вместе еще пять лет. Не самые легкие — здоровье его было подорвано, болезни цеплялись одна за другой. Но эти пять лет были наполнены таким доверием, такой близостью, которой не было даже в первые, самые страстные годы. Мы наверстывали упущенное. Говорили обо всем. Даже о смерти. Он не боялся ее теперь. Говорил, что прожил две жизни: одну — яркую и короткую, до облучения, и вторую — долгую и темную, после. А теперь, в конце, у него есть третья: жизнь в правде, со мной.
Он умер тихо, во сне, от остановки сердца. Врач сказал, что изношенный организм просто не выдержал. Я держала его руку, когда он уходил. На его лице был покой. Тот самый покой, которого ему так не хватало все эти годы.
После его смерти я нашла в его столе толстую тетрадь. Он вел дневник. Последние пять лет. На первой странице было написано: «Для Лены. Чтобы ты знала всю правду. И чтобы знала, что эти последние годы с тобой были самым светлым, что было в моей жизни после Той Ночи».
Я прочитала дневник. От первой до последней страницы. Это была исповедь. Описание каждого дня в изоляторе, каждого страха, каждой «тени». И описание того, как он снова учился жить, любить, чувствовать. Благодаря мне.
Сейчас я сижу в нашей комнате, в его кресле у окна. На столе — его фотография, молодого, с сияющими глазами. И наша общая, последняя фотография, сделанная за год до его смерти. Мы сидим на скамейке в парке, он обнимает меня, и мы оба улыбаемся. По-настоящему.
Всю жизнь я думала, почему любимый муж вернулся из командировки таким странным. А узнав правду, я поняла: он не вернулся странным. Он вернулся с войны. С тихой, невидимой, но от того не менее страшной войны с невидимым врагом, который калечил не тело, а душу. И он проиграл эту войну. Но перед самым концом мы с ним отвоевали маленький клочок мирной земли. Клочок, на котором мы снова стали мужем и женой. Не просто соседями по квартире, а двумя половинками одного целого.
Жалею ли я, что не узнала правду раньше? Безумно. Каждый день жалею. Мы потеряли двадцать лет. Двадцать лет недоверия, молчания, взаимных обид. Но, может, он был прав. Может, тогда, двадцать лет назад, я была не готова это принять. Может, сломалась бы не только он, но и я. А так… так у нас было пять лет настоящей жизни. Пять лет против двадцати. Мало. Но это было. И это мое. Наше.
И когда я смотрю на его фотографию, я не вижу жертву радиации или психически травмированного человека. Я вижу своего мужа. Сильного, умного, невероятно храброго человека, который прошел через ад и сумел, в самом конце пути, найти дорогу домой. Ко мне.
А тени… Тени остались там, в прошлом. В отчетах, в кошмарах, в памяти о том подземном аде. Свет в нашей комнате теперь горит не от страха, а просто потому, что мне так нравится. И я знаю, что где-то там, среди далеких звезд, о которых он так любил рассказывать, теперь есть одна — самая яркая. Это он. Мой Андрей. Наконец-то обретший покой.
