Тамарка с соседнего стола показала большой палец и прошептала одними губами: «Красота какая». Наташа кивнула, хотя красоту эту уже не видела. Она смотрела на Виктора Степановича, который вышел к микрофону с конвертом в руках, и ладони стали мокрыми. Что-то было не так. В том, как свёкор поглядывал на Катю. В том, как свекровь промокала глаза заранее.
Свёкор любил речи. Это все знали. На любом семейном застолье он обязательно выходил с тостом минут на пятнадцать, вспоминал комсомольскую молодость, работу на заводе и непременно заканчивал чем-то про единство семьи. Катя, невеста, его младшая дочь, сидела рядом с женихом Артёмом и сияла так, что смотреть больно.
— Дорогие мои, — начал Виктор Степанович. — Сегодня особенный день. Наша Катенька выходит замуж.
Наташа скосила глаза на мужа. Серёжа сидел с каменным лицом. Он тоже не любил отцовские речи, но терпел. Всегда терпел.
— Мы с Ниной Павловной долго думали, что подарить молодым. И решили: подарим им будущее. Подарим им место, где они смогут растить детей, отдыхать от городской суеты.
Наташа перестала дышать.
— Мы дарим вам дачу в Сосновке.
Зал захлопал. Катя вскочила, бросилась обнимать отца. Нина Павловна утирала слёзы. Гости загудели одобрительно — щедрый подарок, что тут скажешь.
Наташа смотрела на Серёжу. Он сидел неподвижно, будто его заморозили. Потом медленно повернул голову к жене.
— Это наша дача, — сказал он так тихо, что услышала только она.
— Я знаю.
Три года назад Виктор Степанович позвал сына на разговор. Сели на кухне, Нина Павловна налила чаю.
— Серёжа, у нас есть участок в Сосновке. Шесть соток. Хотим там дачу построить, для всей семьи. Но сами уже не потянем, возраст. Может, возьмёшься?
Серёжа тогда посмотрел на Наташу. Она пожала плечами — твоя семья, твоё решение.
— Мы поможем, — добавила Нина Павловна. — Деньгами, чем сможем. Но руками уже не получится.
— Хорошо, — сказал Серёжа. — Для семьи — построим.
Наташа потом спрашивала его: а как это — для семьи? На кого оформлять будут? Серёжа отмахнулся.
— Какая разница. Участок родительский, они его в девяностых получали. Построим дом, будем все ездить.
— А если они умрут? На кого перейдёт?
— Наташ, ну что ты как юрист. Родители живы-здоровы, дай бог ещё сто лет. Разберёмся.
Она не стала спорить. Тогда не стала.
Первое лето ушло на фундамент. Серёжа взял отпуск в июне, потом ещё неделю за свой счёт. Наташа приезжала каждые выходные, готовила на всю бригаду — Серёжа с отцом и двое рабочих. Нина Павловна тоже приезжала, но больше командовала, чем помогала.
— Левее окно, левее. Виктор, скажи им.
Виктор Степанович сидел в тени и читал газету. Командовать он любил на словах, а когда доходило до дела, сразу находились дела поважнее.
Деньги на фундамент родители дали. Сто пятьдесят тысяч. Наташа с Серёжей добавили свои двести.
— Потом посчитаемся, — сказал тогда свёкор. — Это же для всех.
Второе лето — стены и крыша. Серёжа похудел на восемь килограммов. Каждую пятницу после работы садился за руль и ехал сто двадцать километров в Сосновку. В воскресенье вечером возвращался, а в понедельник — на работу.
— Серёж, ты себя угробишь, — говорила Наташа.
— Ничего. Зимой отдохну.
Зимой он не отдохнул. Зимой они с Наташей выбирали котёл, трубы, радиаторы. Ездили по строительным рынкам, считали, экономили. Родители к тому времени дали ещё сто тысяч. Серёжа с Наташей вложили почти четыреста — всё, что было отложено на машину.
— Ладно, — сказала тогда Наташа. — Машина подождёт. Дача — это хорошо. Будем на своей даче жить, а не по чужим углам.
Третье лето — отделка. Наташа сама красила стены, клеила обои в спальне. Серёжа монтировал кухню, которую они купили в рассрочку.
— Красота будет, — говорила Нина Павловна, приезжая на выходные. — Катеньке понравится.
Наташа тогда не придала значения. Мало ли что свекровь сказала.
— Серёж, ты как? — спросила Наташа, когда они вышли из банкетного зала на воздух. Серёжа не курил, но ему нужен был воздух.
— Не знаю. Я правда не знаю.
— Ты знал, что они так решили?
— Нет. Клянусь, нет. Я думал, это для всех. Как они и говорили.
Наташа молчала. Она верила ему. За двенадцать лет брака научилась отличать, когда он врёт, а когда нет.
— Мне Димка вчера звонил, — вдруг сказал Серёжа.
Димка — его старший брат. Жил в Новосибирске, на свадьбу не приехал — далеко и дорого.
— И что?
— Сказал: «Они опять всё Катьке отдадут, вот увидишь». Я ему не поверил. Думал, он просто злится, что его на свадьбу не позвали.
— А его не позвали?
— Позвали. Но он сам не поехал. Говорит: «Хватит с меня. Я для них всегда был на подхвате. Катька родилась — я уже взрослый, нянчил её. Катька в институт — мы с тобой скидывались на репетиторов. Катька замуж — дачу ей подарят».
— Он так и сказал? Про дачу?
— Так и сказал. Вчера. А я подумал — преувеличивает.
Обратно в зал они не пошли. Серёжа отправил Наташу домой на такси, а сам пошёл искать отца. Нашёл его у чёрного входа.
— Пап, поговорить надо.
Виктор Степанович улыбнулся.
— Давай, сынок. Что случилось? Праздник же.
— Как вы могли? Мы три года строили эту дачу. Три года. Своими руками. Свои деньги вложили.
Виктор Степанович нахмурился.
— Серёжа, не начинай. Вы строили для семьи. Катя — это семья. Она наша дочь. Теперь это её дом.
— А мы кто? Мы не семья?
— Вы взрослые, самостоятельные. У вас квартира есть, работа есть. А Катенька только начинает жить. Им с Артёмом нужно своё гнездо.
— Своё гнездо? Мы это гнездо три года строили. Наташка обои клеила, пока я крышу крыл. Каждые выходные три лета подряд.
— Серёжа, не драматизируй. Вы помогали семье. Это нормально.
— Помогали? Мы не помогали. Мы строили. Вы только деньгами помогли, и то — четверть от общей суммы.
Виктор Степанович выпрямился. Голос стал жёстче.
— Участок наш. Мы его получали, когда ты ещё в школу ходил. Что хотим — то и делаем.
— А наши вложения? Мы почти шестьсот тысяч туда вложили. Не считая работы.
— Посчитаемся. Потом. Сейчас не время.
— Когда время? Когда Катька в нашем доме жить будет, а мы останемся ни с чем?
Виктор Степанович молчал. Потом сказал:
— Серёжа, ты ведёшь себя как маленький. Завидуешь сестре. Некрасиво.
Серёжа смотрел на отца и не узнавал его. Или наоборот — впервые видел по-настоящему.
— Больше мы к вам не приедем. И строить ничего не будем.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет. Я наконец вижу ясно.
Домой Серёжа вернулся за полночь. Наташа не спала, ждала. Он сел на кухне, уронил голову на руки.
— Что сказал?
— Что участок их. Что мы взрослые и самостоятельные. Что Катенька только начинает жить.
— А деньги?
— Сказал — посчитаемся.
— Когда?
— Потом. Не уточнил.
Наташа села рядом. Погладила мужа по спине.
— Серёж, ты как?
— Паршиво. Извини.
— Да ладно. Имеешь право.
Они сидели молча. Потом Серёжа поднял голову.
— Знаешь, что самое обидное? Я верил. Реально верил, что мы строим для всех. Думал — родители состарятся, мы будем их туда возить. Дети вырастут — будут там лето проводить. А оказалось, что мы три года работали на Катьку.
— Катька-то при чём. Она, может, и не знала.
— Может. А может, и знала. Уже неважно.
Через неделю позвонила Нина Павловна.
— Серёжа, ты что себе позволяешь? Отец из-за тебя переживает, давление скачет.
— Мама, я ничего не позволяю. Я сказал то, что думаю.
— Ты испортил сестре свадьбу. Она плакала потом.
— Я не портил. Я ушёл тихо. Никто даже не заметил.
— Отец заметил. И очень расстроился. Мы для вас столько делали, а вы так неблагодарны.
— Мама, мы три года строили вам дачу. Вложили свои деньги. Это мы были неблагодарны?
Нина Павловна замолчала. Потом сказала:
— Ты всё усложняешь. Мы же семья.
— Да. Были семьёй.
Он положил трубку. Наташа смотрела на него с дивана.
— Мать?
— Она.
— И что?
— Сказала, что я неблагодарный и испортил Катьке свадьбу.
— Ясно.
Следующие несколько месяцев были тяжёлыми. Родители не звонили. Серёжа тоже не звонил. Наташа пару раз предлагала помириться, но муж качал головой.
— Не сейчас. Не могу.
Димка из Новосибирска позвонил на Новый год.
— Серёга, ты молодец. Я бы так не смог. Мне легче — я далеко. А ты рядом жил и всё равно отрезал.
— Не отрезал. Просто понял кое-что.
— Что понял?
— Что для них мы — обслуга. Всю жизнь. Димка нянчил, Серёжа строил. А Катенька — принцесса.
— Точно. Всё так и есть. Они её родили поздно, когда уже не ждали. Вот и носились с ней как с писаной торбой. А мы — так, расходный материал.
— Не говори так.
— А что говорить? Правду же говорю.
Наташа слушала этот разговор и думала о том, что своего свёкра и свекровь она знала двенадцать лет. И за двенадцать лет ни разу не почувствовала себя по-настоящему родной. Всегда была «Серёжина жена». Не Наташа. Не дочь. Жена сына.
Весной Серёжа пришёл домой с распечатками.
— Смотри, — сказал он, раскладывая бумаги на столе. — Есть участок в Петровском. Двадцать километров от города. Пятнадцать соток, ровный, сухой. Просят четыреста тысяч.
— Четыреста тысяч? У нас нет таких денег.
— Возьмём кредит. Потянем. Я посчитал.
— Серёж, мы только ипотеку за квартиру закрыли. Ещё один кредит?
— Да. Ещё один. Но это будет наше. Понимаешь? Не родительское, не семейное. Наше. На двоих.
Наташа смотрела на мужа. Он изменился за последние месяцы. Стал жёстче, решительнее. Раньше всегда искал компромисс, пытался всем угодить. Теперь — нет.
— Давай съездим, посмотрим, — сказала она.
Они поехали в следующие выходные. Участок оказался хорошим — действительно ровный, с небольшим уклоном к речке. Соседи нормальные, дорога приличная. До электрички пятнадцать минут пешком.
— Берём? — спросил Серёжа.
— Берём.
Оформление заняло два месяца. Кредит дали под залог квартиры. Наташа нервничала — а вдруг не потянем? Но Серёжа был спокоен.
— Потянем. Я на работе подработку взял. Справимся.
Серёжа работал инженером на заводе, зарплата хорошая, но без премий. Наташа работала бухгалтером в строительной фирме — стабильно, но без роскоши.
— Серёж, а может, не надо? — спросила она как-то вечером. — Может, помириться с родителями? Они же всё равно старенькие. Сколько им осталось?
— Наташ, я не держу на них зла. Правда. Просто не хочу больше быть в этой системе. Там всегда будет Катенька, а мы — на подхвате.
— Но они же родители. Твои родители.
— Да. И они сделали свой выбор. Теперь я делаю свой.
Первое лето на новом участке они ставили забор и бытовку. Серёжа работал один — рабочих не нанимали, денег не было. Наташа приезжала каждые выходные, привозила еду, помогала чем могла. Их сыну Мишке было уже четыре, он бегал по участку и собирал жуков в банку.
— Тут можно яблони посадить, — говорила Наташа, глядя на пустой участок. — И смородину. Мама моя говорила — смородина всегда пригодится.
— Посадим. Всё посадим. Только дай срок.
К осени бытовка стояла, забор был готов. Электричество провели — повезло, столб рядом. Воды пока не было, возили в канистрах.
— На следующий год скважину пробурим, — планировал Серёжа. — И фундамент заложим.
— Серёж, это же опять несколько лет.
— Знаю. Но теперь — для себя. Понимаешь разницу?
Наташа понимала.
На Новый год позвонила Катя. Серёжа не взял трубку. Потом перезвонила Нина Павловна — он тоже не ответил. Наташа смотрела на мужа, но ничего не говорила.
— Не могу, — сказал он, будто оправдываясь. — Пока не могу.
— Я не заставляю.
— Я знаю. Просто объясняю.
Через неделю пришло письмо. Обычное, бумажное, в конверте. От Виктора Степановича. Серёжа прочитал и молча протянул Наташе.
«Серёжа, мы с матерью понимаем, что ты обижен. Но прошло уже полгода. Пора бы и помириться. Мы же семья. Приезжай на дачу, поговорим. Там Катя с Артёмом сейчас живут, ремонт делают. Помог бы им, что ли. А то у Артёма руки не из того места, всё криво получается. Ты же умеешь».
Наташа дочитала и положила письмо на стол.
— Он серьёзно?
— Как видишь.
— Он хочет, чтобы ты помогал Катьке делать ремонт в доме, который ты сам строил?
— Именно.
— И он не видит в этом ничего странного?
— Нет. Для него это нормально. Серёжа — рабочая лошадка. Всегда был, всегда будет.
Серёжа взял письмо, аккуратно порвал и выбросил в мусорку.
Второе лето — фундамент. Теперь Серёжа знал, как это делается. Опыт с родительской дачей пригодился. Он сам выкопал траншеи, сам вязал арматуру, сам заливал бетон.
— Серёж, найми кого-нибудь, — просила Наташа. — Ты себя угробишь.
— Нет денег на рабочих. И не угроблю. Я здоровый.
К сентябрю фундамент был готов. Ровный, крепкий. Серёжа стоял посреди участка и смотрел на своё творение.
— Красиво, — сказала Наташа, подходя сзади.
— Это наше, — ответил он. — Понимаешь? Вот этот фундамент — наш. На двоих. Никто не заберёт.
Осенью позвонил Димка.
— Серёга, слышал новости?
— Какие?
— Родители продают московскую квартиру. Переезжают к Катьке на дачу.
— Как на дачу? Там же зимой жить нельзя. Отопления нормального нет.
— Вот именно. Они хотят, чтобы Катька с мужем сделали отопление. А те не умеют и не хотят. Ругаются теперь.
Серёжа молчал.
— Слышишь? — спросил Димка. — Ты там?
— Слышу. Думаю.
— Чего тут думать. Карма их настигла. Ты три года строил — они тебя кинули. Теперь у них нет ни дачи нормальной, ни сына, который бы помог. Катька-то ничего не умеет.
— Димка, мне их не жалко. Но и радости нет.
— А я радуюсь. Извини, но радуюсь. Может, хоть теперь поймут, что натворили.
Зимой Серёжа получил повышение на работе. Зарплата выросла, кредит стал легче. Наташа тоже взяла дополнительную нагрузку.
— Серёж, а давай на следующий год стены начнём? — предложила она как-то вечером.
— Давай. Только не торопись. У нас теперь время есть. Никто не гонит.
— Это правда. Никто не гонит.
— Наташ, — сказал вдруг Серёжа. — Спасибо.
— За что?
— За то, что не давила. Не заставляла мириться. Не говорила, что я неправ.
— А ты неправ?
— Не знаю. Иногда думаю — может, надо было по-другому. Поговорить, объяснить. Но потом вспоминаю это письмо от отца — «помог бы Катьке ремонт делать» — и понимаю, что нет. Ничего бы не изменилось.
— Серёж, ты не обязан их прощать. Но и ненавидеть не обязан.
— Я не ненавижу. Просто отпустил.
Третье лето — стены. Серёжа нанял двух рабочих из соседней деревни. Недорого, но руки хорошие. Сам работал с ними наравне.
Наташа приезжала каждые выходные. Красила, шпаклевала, убирала мусор. Мишка, которому уже исполнилось шесть, помогал таскать доски и чувствовал себя настоящим строителем.
— Мама, а это наш дом будет?
— Наш, сынок. Наш.
— А можно мне комнату наверху? Под крышей?
— Можно. Сделаем тебе мансарду.
К осени стены стояли. Крышу решили оставить на следующий год — денег не хватило. Но дом уже был виден. Настоящий дом.
— Красиво, — сказал Серёжа, обнимая жену.
— Красиво.
— Это наше.
В конце сентября позвонила Нина Павловна. Серёжа не ответил, но она оставила голосовое сообщение.
«Серёжа, это мама. Нам нужна помощь. Катя с Артёмом разводятся, дача в ужасном состоянии, там крыша течёт и отопление не работает. Отец болеет, ему плохо. Ты же знаешь, как этот дом строить, ты же его строил. Помоги нам. Мы же семья».
Серёжа прослушал сообщение два раза. Потом удалил.
— Что там? — спросила Наташа.
— Мама. Просит помочь с дачей. Там крыша течёт.
— И что ты?
— Ничего. Пусть Катя разбирается. Это её дом теперь.
— Серёж, может, всё-таки?
— Нет, Наташ. Я три года строил этот дом. Своими руками. А они подарили его Катьке, даже не спросив. Теперь у них проблемы? Пусть решают сами.
Наташа не стала спорить.
Четвёртое лето — крыша. Серёжа сам ездил за материалами, сам договаривался с кровельщиками. Дом медленно становился домом.
В июле позвонил Димка.
— Серёга, новости. Родители продали московскую квартиру. Окончательно.
— И куда переехали?
— К Катьке. На дачу. Только там ничего не работает. Катька развелась, Артём уехал, а она одна не справляется. Родители старые, больные. Живут втроём в недостроенном по сути доме.
— Жаль их.
— Правда жаль?
— Правда. Но помогать не буду.
Осенью дом был готов. Небольшой — две комнаты, кухня, веранда. Но свой. Настоящий.
Серёжа оформил документы на двоих — себя и Наташу. Равные доли.
— Вот, — сказал он, показывая жене выписку из Росреестра. — Теперь официально. Это наше. На двоих. Никто не заберёт.
— Серёж, я и так знала, что это наше.
— Знала. Но теперь — по документам.
Пятое лето. Они переехали на дачу на всё лето. Мишка, которому уже восемь, бегал по участку, строил шалаш из веток. Наташа посадила смородину — как мама советовала. Серёжа строил баню.
В августе приехал гость. Виктор Степанович.
Он постарел. Осунулся, сгорбился. Стоял у калитки и смотрел на дом.
— Серёжа, — сказал он. — Можно поговорить?
Серёжа вышел к нему. Наташа осталась на веранде.
— Чего хотел?
— Серёжа, нам нужна помощь. Крыша на даче совсем развалилась. Катя не справляется. Мать болеет. Мне самому плохо.
— И что ты хочешь от меня?
— Помоги. Ты же умеешь. Ты же строил этот дом.
Серёжа смотрел на отца. Тот стоял, опустив глаза.
— Пап, — сказал Серёжа. — Я строил тот дом три года. Вложил свои деньги, своё время, своё здоровье. А вы подарили его Катьке. На глазах у всех. Даже не спросив меня.
— Серёжа, мы же не знали, что так получится.
— Что получится?
— Что Катя разведётся. Что Артём окажется никчёмным. Что дом развалится.
— А если бы не развалился? Если бы у них всё хорошо было? Ты бы приехал извиняться?
Виктор Степанович молчал.
— Вот и ответ, — сказал Серёжа. — Иди домой, пап. Мне тебе нечем помочь.
— Серёжа, мы же семья.
— Были семьёй. Пока ты не показал, кто для тебя настоящая семья, а кто — рабочая сила.
Виктор Степанович постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл к калитке. Медленно, тяжело.
Серёжа вернулся на веранду.
— Серёж, ты как?
— Нормально.
— Правда?
— Правда. Знаешь, раньше мне было больно. А сейчас — нет. Пусто.
— Совсем пусто?
— Почти.
Он помолчал.
— Может, когда-нибудь смогу. Но не сейчас.
Мишка прибежал с другого конца участка, весь в земле и траве.
— Пап, я шалаш достроил. Пойдём покажу.
Серёжа встал и пошёл за сыном.