— Убери эту дрянь с экрана, — голос Яны прозвучал не громко, но в нем была та особенная, вибрирующая интонация, от которой у Константина обычно холодело между лопаток. — Прямо сейчас закрой эту папку. Я не хочу видеть её влажные губы в нашем доме.
Константин не обернулся. Его рука, лежащая на графическом планшете, замерла лишь на долю секунды, а потом продолжила выписывать микроскопические круги стилусом. На большом откалиброванном мониторе был открыт крупный план лица молодой девушки: сложный, драматичный свет, глубокие тени в скулах и взгляд, направленный прямо в объектив. Для Кости это была работа со светотенью, с текстурой кожи, борьба с цифровым шумом. Для Яны это была красная тряпка.
— Это ретушь, Ян, — устало произнес он, не отрывая глаз от монитора. — Это заказ для модельного агентства. Срок сдачи завтра утром. Мне нужно убрать дефекты кожи и поправить баланс белого. Здесь нет никаких «влажных губ», это просто блик от софтбокса.
— Блик? — Яна подошла вплотную к столу. Константин почувствовал запах её духов — резкий, сладкий, удушающий. Она оперлась обеими руками о столешницу, нависая над ним, словно коршун над падалью. — Ты держишь меня за идиотку, Костя? Посмотри на неё. Посмотри, как она на тебя смотрит. У неё зрачки расширены. Ты знаешь, почему у женщин расширяются зрачки? Или мне объяснить тебе физиологию возбуждения?
— У неё расширены зрачки, потому что в студии было темно, а пилотный свет был на минимуме, — Константин нажал клавишу масштабирования, превращая глаз модели в абстрактную мозаику из пикселей. — Прекрати искать подтекст там, где есть только диафрагма и выдержка.
Яна резко протянула руку и ткнула пальцем в монитор, оставляя жирный отпечаток прямо на изображении глаза. ЖК-матрица на мгновение пошла радужными разводами под давлением её ногтя.
— Ты фотографируешь этих девиц в студии! «Модели»?! Да я вижу, как ты на них смотришь через объектив! Я не позволю тебе запираться в темной комнате с полуголыми бабами! Мне плевать, что это искусство! Удали все исходники! Ты будешь снимать только утренники в детском саду или вообще продашь камеру! Я не потерплю других баб на твоей работе! — кричала ревнивая жена на мужа, и каждое слово вбивалось в воздух, как гвоздь.
Константин наконец отложил стилус. Он медленно повернулся на вращающемся стуле. В полумраке комнаты лицо Яны казалось искаженным, чужим. Это была не та женщина, с которой он когда-то обсуждал фильмы и планы на отпуск. Это был инквизитор, пришедший сжигать еретика.
— Яна, это моя профессия. Это то, что оплачивает эту квартиру, твою машину и продукты в холодильнике, — он старался говорить ровно, гася в себе закипающую злость. — Портретная съемка — это мой профиль. Я не снимаю утренники. Я не снимаю свадьбы. Я работаю со светом и лицами.
— Лицами? — она скривилась, словно раскусила лимон. — Ты работаешь с их тщеславием и похотью. Ты думаешь, я не знаю, как проходят эти съемки? «Подними подбородок, детка, расстегни пуговку, покажи мне страсть». Ты думаешь, я глухая? Я слышала, как ты разговаривал по телефону с этой… с заказчицей. «Нужна расслабленная атмосфера». Расслабленная! Чтобы она перед тобой ноги раздвигала?
— Это называется психологический портрет! — Константин повысил голос, впервые за вечер. — Мне нужно, чтобы человек в кадре был живым, а не манекеном!
— Живым? Отлично! — Яна метнулась к стеллажу, где лежали готовые к отправке коробки с реквизитом. Она схватила первый попавшийся предмет — старый, фактурный ботинок, который Костя использовал для натюрмортов год назад. — Вот! Вот твой уровень! Ботинки! Снимай ботинки! Они молчат. У них нет глаз. Они не смотрят на тебя так, будто хотят сожрать твой член прямо через объектив!
Она швырнула ботинок на пол. Глухой удар отозвался вибрацией в паркете.
— Ты сменишь профиль, Костя. Прямо сегодня, — она говорила уже тише, но от этого её тон стал ещё страшнее. Это была холодная, расчетливая уверенность человека, который считает, что имеет право распоряжаться чужой судьбой. — Предметная съемка. Еда. Каталоги для строительных магазинов. Мне всё равно. Но если я еще раз увижу на этом мониторе женское лицо… любое, даже старой бабки… я устрою тебе такой ад, что ты забудешь, как нажимать на кнопку спуска.
Константин смотрел на неё и понимал, что логика здесь бессильна. Она не слышала аргументов. В её голове существовала своя, извращенная реальность, где каждый щелчок затвора был актом измены, а каждый удачный кадр — доказательством неверности.
— Я не буду снимать еду, — твердо сказал он, поворачиваясь обратно к монитору. — У меня контракт. Отойди и дай мне закончить ретушь.
— Ах, контракт… — протянула Яна, и в её голосе зазвенели те самые металлические нотки, от которых у Константина обычно холодело где-то под ложечкой. Это была не истерика, нет. Это было начало чего-то гораздо худшего — холодного, расчетливого безумия, которое не знает жалости и не слышит доводов рассудка. Она произнесла это слово, как будто выплюнула что-то гадкое, протухшее, отравляющее их жизнь.
— Контракт... — повторила она тише, медленно обходя его кресло по кругу, словно хищник, присматривающийся к жертве. — Ты прикрываешься бумажками, Костя? Ты думаешь, что подпись какого-то менеджера на листе А4 важнее моего душевного спокойствия? Важнее нашей семьи? Ты правда считаешь, что имеешь право приносить эту грязь в наш дом только потому, что тебе за это платят?
Константин почувствовал, как её рука легла на спинку его кресла. Пальцы сжались так сильно, что кожаная обивка жалобно скрипнула. Он не видел её лица — она стояла прямо за его спиной, — но чувствовал её тяжелое, прерывистое дыхание у себя на затылке. Запах её сладких духов, смешанный с запахом адреналина и страха, стал невыносимым. Ему захотелось вскочить, оттолкнуть её, выбежать из комнаты, но он заставил себя остаться на месте. Любое резкое движение сейчас могло стать спичкой, брошенной в бочку с бензином.
— Яна, пожалуйста, давай поговорим спокойно, — произнес он, стараясь не смотреть на монитор, где глаз модели всё еще смотрел на него с немым укором. — Я не приношу грязь. Я приношу деньги. Мы планировали отпуск. Мы хотели обновить кухню. Это всё стоит денег, и портретная ретушь — это самый быстрый способ их заработать.
— Мне не нужна кухня, купленная на деньги шлюх! — прошипела она ему прямо в ухо, и Константин вздрогнул. — Мне не нужен отпуск, в котором ты будешь пялиться на пляжных девиц через свой объектив! Ты не понимаешь? Дело не в деньгах. Дело в том, что ты предаешь меня каждый день. Каждый раз, когда садишься за этот стол. Каждый раз, когда увеличиваешь их губы, разглаживаешь их кожу... Ты трогаешь их, Костя. Виртуально, но трогаешь. Ты знаешь каждую пору на их лице лучше, чем мои родинки!
Она резко развернула кресло вместе с ним так, чтобы он оказался лицом к ней. В полумраке комнаты, освещенной лишь холодным свечением монитора, её лицо казалось бледной маской. Глаза лихорадочно блестели, губы были плотно сжаты в тонкую линию. Это была женщина, доведенная до края собственной фантазией, загнанная в угол выдуманными демонами.
— Я больше не позволю этому продолжаться, — сказала она твердо, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. — Я уничтожу этот рассадник разврата. Я выжгу это каленым железом, если придется.
Константин попытался встать, но она уперлась руками в подлокотники, блокируя его в кресле. Её лицо приблизилось к его лицу настолько, что он мог разглядеть расширенные от гнева зрачки.
— Ты выберешь меня, Костя. Здесь и сейчас. Или эта бездушная машина, или живая жена. Третьего не дано.
В воздухе повисла звенящая тишина. Слышно было только гудение кулера в системном блоке, работающего на пределе, словно компьютер тоже чувствовал приближающуюся катастрофу. Константин понимал: время дипломатии вышло. Аргументы исчерпаны. Перед ним стоял человек, который готов был уничтожить всё, что он строил годами, ради своей извращенной версии любви. И самое страшное — она уже приняла решение, о котором он пока не догадывался.
— Контракт? — переспросила Яна, и в её голосе зазвенела такая откровенная, неприкрытая ненависть, что Константин невольно отшатнулся. — Твой контракт — это бумажка, которой я могу подтереться. А у нас с тобой есть другой контракт. В ЗАГСе подписанный. И там написано «быть вместе в горе и в радости», а не «пялиться на чужих баб, пока жена ждет на кухне».
Она резко подалась вперед, и её рука, неожиданно сильная и цепкая, накрыла его ладонь, лежащую на компьютерной мыши. Константин дернулся, пытаясь вырвать руку, но Яна вцепилась мертвой хваткой. Её ногти больно впились ему в кожу.
— Пусти! — рявкнул он, чувствуя, как абсурдность ситуации сменяется реальной угрозой. — Ты мне сейчас планшет сломаешь!
— Плевать я хотела на твой планшет! — выдохнула она ему в лицо. — Плевать на твои игрушки!
Резким движением она оттолкнула его локтем в грудь. Константин, не ожидавший физического нападения, потерял равновесие и откатился на стуле к стене. Этого мгновения Яне хватило. Она завладела мышкой, курсор на огромном мониторе заметался, как испуганная муха.
— Что ты делаешь? — Константин вскочил, бросаясь к столу, но Яна развернулась к нему спиной, закрывая собой монитор и клавиатуру. Она сгорбилась над столом, лихорадочно кликая. — Яна, не смей! Там архив за полгода!
— Был архив, — её голос звучал глухо, но торжествующе. — А теперь там будет чистота. Стерильность. Как в операционной.
На экране появилось системное окно. «Форматирование диска F: Вы уверены? Все данные будут уничтожены». Константин увидел это через её плечо. Холодный пот проступил у него на лбу. Это были не просто картинки. Это были недели бессонных ночей, часы цветокоррекции, сотни гигабайт обязательств перед людьми, которые ему доверяли. Это была его репутация, которую жена сейчас готовилась спустить в унитаз одним нажатием пальца.
— Стой! — заорал он, хватая её за плечи и пытаясь оттащить. — Ты не понимаешь! Это невозможно восстановить! Это исходники! Яна, умоляю, не делай этого!
Она обернулась. В её глазах не было безумия в привычном понимании. Там было ясное, ледяное осознание своей правоты. Она улыбалась.
— Я всё прекрасно понимаю, Костик. Я спасаю нас. Я вырезаю эту опухоль.
Она нажала «ОК».
На экране поползла зеленая полоска прогресса. Медленно, неумолимо. Константин застыл. Он смотрел, как исчезают папки: «Съемка_Марина», «Проект_Лето», «Портфолио_2023». Виртуальная смерть наступала в полной тишине, нарушаемой только гудением кулеров системного блока. Он чувствовал себя хирургом, у которого прямо на столе умирает пациент, а он связан по рукам и ногам.
— Вот так, — прошептала Яна, наблюдая за процессом с жадным любопытством. — Видишь? Ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Просто исчезли несколько шлюх. Теперь на этом диске пусто. Чисто.
Она развернулась к нему, опираясь бедрами о стол, скрестив руки на груди. Теперь, когда «дело было сделано», она казалась пугающе спокойной.
— Ты сменишь профиль, милый. Я всё решила. Хватит с меня этих «творческих поисков» в чужих декольте. Ты умеешь ставить свет? Умеешь нажимать на кнопку? Отлично. Будешь снимать то, что не дышит. То, что не строит глазки. То, у чего нет сисек.
Константин молчал. Он смотрел на пустой экран, где теперь светилось уведомление: «Форматирование завершено». Внутри него что-то оборвалось. Словно перегорел предохранитель, отвечающий за эмоции, оставив только гулкую пустоту.
— Ты уничтожила труд трех недель, — тихо сказал он. — Мне придется возвращать авансы. Мне придется объяснять людям, что я непрофессионал, который не может сохранить файлы. Ты понимаешь, что ты меня только что банкротом сделала? В профессиональном смысле?
— Ой, не драматизируй! — фыркнула она, отмахиваясь, как от назойливой мухи. — Найдешь другую работу. Нормальную. Предметную съемку! Вон, каталоги еды. Бургеры, суши, пельмени. Замороженные овощи. Или обувь! Снимай кроссовки, сапоги резиновые. Ботинки рабочие! Они не изменяют женам, Костя. Они лежат смирно и молчат. Вот твой уровень отныне.
Она прошла мимо него, задев плечом, и направилась к шкафу с оборудованием.
— Я не позволю тебе превращать наш дом в бордель, даже виртуальный. Каждый твой кадр с бабой — это плевок мне в лицо. Я терпела год. Хватит.
Константин всё ещё стоял у стола, глядя на мигающий курсор. Он чувствовал себя контуженным. Но сквозь шок пробивалось новое, незнакомое чувство. Это была не обида. Это было омерзение. Такое, какое испытываешь, наступив в грязь в новых ботинках.
— Я не буду снимать пельмени, Яна, — произнес он твердо, не оборачиваясь. — Я фотограф-портретист.
— Да что ты? — она остановилась посреди комнаты. Её лицо снова исказилось, спокойствие слетело, как шелуха. — Портретист он! Великий художник! А я кто? Обслуга? Приложение к твоему таланту? Ты выбираешь их, да? Ты выбираешь эти пиксельные рожи вместо живой жены?
— Я выбираю свою жизнь, в которую ты лезешь грязными руками, — отрезал он.
— Ах так... — Яна задохнулась от ярости. Её взгляд заметался по комнате в поисках чего-то весомого, чего-то, что могло бы заглушить его слова, разбить эту его невыносимую уверенность. — Значит, жизнь? Грязными руками? Ну хорошо. Раз ты не понимаешь по-хорошему, раз удаление файлов до тебя не дошло...
Она резко развернулась и выбежала из кабинета. Константин слышал её быстрые шаги по коридору, удаляющиеся в сторону кухни. Звук открываемого ящика со столовыми приборами. Грохот металла. Он не знал, что она задумала, но инстинкт самосохранения подсказывал: цифровая казнь была только прелюдией. Настоящий кошмар только начинался.
Тяжелые шаги Яны гулко отдавались в коридоре, приближаясь к двери кабинета. Это был не тот легкий стук домашних тапочек, к которому привык Константин. Это была поступь палача, идущего на эшафот. Она вернулась быстро, слишком быстро для того, кто просто хотел выпить воды и успокоиться.
В дверном проеме появилась её фигура. В правой руке Яна сжимала тяжелый, цельнометаллический молоток для отбивания мяса. Громоздкий кухонный инструмент с шипами на одной стороне и плоской ударной поверхностью на другой выглядел в интерьере фотостудии чужеродно и устрашающе. Холодный металл блестел в свете студийных ламп, словно впитал в себя всю стерильность и жестокость момента.
— Ты сказал, что удаление файлов — это только начало? — тихо спросила она. Её дыхание было ровным, пугающе спокойным. — Ты был прав, Костя. Файлы можно восстановить. Я читала в интернете. Ты вызовешь своих компьютерных дружков, и они достанут твоих голых девиц из цифрового небытия. Но вот это… — она подняла молоток на уровень глаз, — это восстановить нельзя.
Константин почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Он смотрел не на жену, а на металлическую колотушку, способную дробить кости и жилы.
— Положи молоток, — его голос дрогнул, но он заставил себя стоять на месте. — Яна, ты переходишь черту. Это уже не семейная ссора. Это безумие.
— Безумие — это то, что ты творишь с нашей семьей! — рявкнула она и решительно шагнула к полке с оптикой.
Там, в специальных мягких кофрах и на подставках, стояла «Святая Троица» любого профессионала. Объективы, которые стоили как хороший подержанный автомобиль. Яна знала, куда бить. Она протянула руку и схватила самый дорогой, самый любимый портретник Константина — массивный, тяжелый 85-миллиметровый объектив с красным кольцом на корпусе. Его передняя линза, огромная и выпуклая, смотрела на мир как всевидящее стеклянное око.
Яна с грохотом опустила объектив на стол, прямо рядом с клавиатурой. Стекло жалобно звякнуло о столешницу.
— Вот через это ты на них смотришь, да? — она постучала шипастой стороной молотка по корпусу объектива. Звук металла о дорогой магниевый сплав был отвратительным, скрежещущим. — Это твой глаз. Твой пропуск в мир разврата. Сколько он стоит? Двести тысяч? Триста?
— Убери от него руки, — прошептал Константин. Он сделал шаг вперед, но Яна тут же замахнулась молотком, целясь не в него, а прямо в переднюю линзу.
— Стоять! — её крик хлестнул, как пощечина. — Еще шаг, и я превращу это стекло в пыль! Ты меня знаешь, Костя. Я это сделаю. Я разобью его в крошево, а потом следующий, и следующий, пока у тебя не останется ничего, кроме камеры в телефоне!
Константин замер. Он видел, как дрожат её пальцы на рукоятке молотка. Но это была дрожь не от страха, а от адреналина, от предвкушения расправы. Между острием шипа и просветленной оптикой, созданной японскими инженерами для ловли света, оставались считанные сантиметры.
— Чего ты хочешь? — спросил он глухо. В горле пересохло.
— Я хочу гарантий, — Яна наклонилась к нему через стол, не отводя молотка от объектива. Её глаза горели фанатичным блеском. — Доставай телефон. Прямо сейчас. Включай громкую связь.
— Кому звонить?
— Твоему агенту. Этому… Марку. Или как там его. Звони и говори, что ты уходишь из портретной съемки. Что ты больше не берешь заказы на людей. Скажи, что у тебя… нервный срыв. Что ты ослеп. Мне плевать, что ты соврешь. Но ты должен сказать, что отныне ты снимаешь только предметку. Только мертвые вещи. Обувь, кастрюли, собачий корм!
— Я не могу это сделать, — Константин попытался воззвать к остаткам её разума. — У меня обязательства. Неустойки. Ты понимаешь, что мы будем выплачивать долги годами? Ты сейчас держишь под молотком наш бюджет на ближайшие три месяца.
— Деньги — дело наживное! — отмахнулась она, и молоток опасно качнулся над линзой. — А честь семьи не купишь. Я не позволю тебе таскать в дом грязь под видом искусства. Звони! Или я начинаю бить. Я считаю до трех.
Она перехватила молоток удобнее, как профессиональный мясник перед разделкой туши.
— Раз…
Константин смотрел на совершенную, идеально гладкую поверхность линзы. В ней отражалась искаженная гримаса Яны и занесенный над столом кусок стали. Это было сюрреалистично. Женщина, с которой он спал в одной постели, готовилась уничтожить инструмент его творчества с той же обыденностью, с какой отбивала свинину на ужин.
— Два… — произнесла она, и мышцы на её предплечье напряглись.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Не было слышно ни шума улицы за окном, ни гула компьютера. Только стук крови в висках Константина. Он понял, что переговоры окончены. Перед ним стоял не партнер, не друг, и даже не жена. Перед ним стоял враг, захвативший самое дорогое в заложники. И этот враг не собирался отступать.
— Яна, не делай этого, — его голос стал твердым, ледяным. В нем исчезла просительная интонация. — Если ты ударишь, назад дороги не будет. Ты убьешь не стекло. Ты убьешь всё, что между нами было.
— А между нами ничего нет, пока ты смотришь на других баб! — взвизгнула она. — Три!
Её рука, сжимающая молоток, дрогнула и пошла вниз. Константин не успел даже моргнуть. В эту секунду он отчетливо осознал: его жизнь, какой он её знал, закончилась. Началась другая, где вместо света и теней остался только лязг металла о стекло.
Звук был коротким, сухим и омерзительно громким. Это был не звон бьющегося фужера, не грохот падающей посуды. Это был тошнотворный хруст, с которым умирает сложная техника. Тяжелый шипастый молоток с размаху опустился на выпуклую линзу объектива, и стекло, созданное выдерживать годы работы, мгновенно покрылось густой паутиной трещин. Второй удар превратил оптическую схему в месиво из осколков и пластика.
Яна отдернула руку, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, лицо покраснело от прилива крови, а в глазах стоял дикий, пьянящий восторг разрушения. Она сделала это. Она переступила черту, за которой слова больше не имели значения.
— Вот так! — выдохнула она, бросая молоток на стол рядом с истерзанным объективом. — Теперь ты меня услышал? Теперь до тебя дошло? Нет инструмента — нет искушения.
Константин молчал. Он смотрел на груду дорогого стекла, в которой больше не отражался свет. Странно, но боли не было. Не было ни ярости, ни желания ударить её в ответ, ни даже обиды. Внутри него стало тихо и пусто, как в выгоревшей комнате. Словно этот удар молотка выбил из него не только любовь к этой женщине, но и саму память о том, почему он вообще был с ней.
Вместо крика или драки, которых, очевидно, ждала Яна, сжавшаяся в пружину, Константин сделал то, чего она никак не могла предвидеть. Он медленно, с пугающим спокойствием протянул руку к полке и взял запасную камеру. Вставил аккумулятор. Щелкнул переключателем питания.
— Ты что делаешь? — голос Яны дрогнул. Её торжество начало сменяться растерянностью. — Ты глухой? Я сказала — всё кончено!
Константин поднял камеру. Он не стал менять настройки, доверившись автоматике. Он навел объектив на жену. В видоискателе он увидел не любимую женщину, а гротескную маску: перекошенный рот, раздутые ноздри, прядь волос, прилипшая к потному лбу, и руки, всё еще трясущиеся от адреналина.
— Стой смирно, — произнес он холодно, как патологоанатом, диктующий время смерти.
Щелчок затвора прозвучал в тишине как выстрел.
Яна отшатнулась, словно её ударили кнутом. Она закрыла лицо руками.
— Не смей! Убери камеру!
Константин опустил аппарат и посмотрел на дисплей. Кадр был технически безупречен. Резкий, детализированный, жестокий в своей правдивости. На него смотрело чудовище. Человек, одержимый демонами, человек, потерявший человеческий облик ради контроля над другим.
Он развернул камеру экраном к ней.
— Посмотри, — сказал он ровным голосом. — Подойди и посмотри.
Яна, словно под гипнозом, сделала шаг вперед и взглянула на экранчик.
— Что это?.. — прошептала она, и ужас наконец проступил в её чертах.
— Это твой жанр, Ян. Хоррор, — Константин горько усмехнулся. — Ты хотела, чтобы я снимал то, что не вызывает желания? То, что отталкивает? Поздравляю. Ты стала идеальной моделью для этого. Здесь нет ни красоты, ни эстетики. Только чистая, концентрированная злоба. Битый пиксель на полотне жизни.
Он положил камеру на стол, аккуратно, подальше от осколков. Затем достал из-под стола большой жесткий кофр на колесах. Молча начал укладывать в него уцелевшую технику: вторую «тушку», вспышки, зарядные устройства. Его движения были скупыми и точными.
— Ты куда собрался? — Яна очнулась. Она метнулась к нему, хватая за рукав. — Костя, ты не уйдешь! Ты не можешь просто собрать вещи и свалить после того, как довел меня до срыва! Мы должны поговорить!
Константин мягко, но непреклонно отцепил её пальцы от своей рубашки. Он посмотрел на неё так, как смотрят на старый, ненужный предмет мебели, который забыли вынести на помойку.
— Говорить больше не о чем. Ты разбила не стекло, Яна. Ты разбила фундамент. Ты уничтожила моё доверие, моё уважение и моё желание находиться с тобой в одной комнате.
— Но я твоя жена! — взвизгнула она, переходя на истерику. — Я пыталась спасти нашу семью!
— Ты убила её этим молотком, — он застегнул молнию на кофре. — И знаешь что? Ты была права насчет смены профиля. Я действительно больше не буду снимать портреты. По крайней мере, здесь.
Он выпрямился, подхватил ручку тяжелого кейса и направился к выходу. Яна стояла посреди разгромленного кабинета, маленькая, жалкая, с молотком, валяющимся у её ног.
— Ты вернешься! — крикнула она ему в спину. — Кому ты нужен со своими амбициями! Ты вернешься снимать свои ботинки!
Константин остановился в дверях. Он не обернулся.
— Я буду снимать предметы, Яна. Ты меня убедила. Мертвые, холодные, бездушные предметы. Потому что сегодня я понял: жить с таким предметом гораздо страшнее, чем просто его фотографировать. Прощай.
Дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным звуком. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающей лампы на столе, где в груде осколков умирал его любимый объектив, а вместе с ним — и его прошлая жизнь. На экране камеры, который он так и не выключил, всё ещё светилось искаженное злобой лицо женщины, ставшей для него чужой. Таймер подсветки истек, и экран погас, погружая комнату в спасительную темноту…