— Почему у тебя капуста нарезана такими ломтями, будто ты её топором рубила? — голос Бориса звучал не громко, а как-то тягуче-брезгливо, словно он обнаружил в тарелке дохлую муху.
Наталья замерла с половником в руке, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок. Она провела на кухне три часа. Свекла была запечена в духовке для сохранения цвета, говяжья грудинка томилась на медленном огне, чтобы бульон остался прозрачным, а зелень она добавила в самую последнюю секунду, чтобы та не потеряла аромат. Но Борис не видел перед собой ужина. Он видел очередную ошибку в коде мироздания, которую допустила его жена.
— Нормальная нарезка, Борь, — сдержанно ответила Наталья, стараясь не смотреть на то, как муж ковыряется ложкой в густой бордовой жиже. — Соломкой, как положено. Ешь, пока горячее, сметана на столе.
Борис демонстративно отложил ложку и скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стула. Его лицо выражало смесь мученического терпения и глубокого разочарования. Он смотрел на тарелку так, будто ему предложили съесть радиоактивные отходы.
— Соломкой? Наташа, соломка — это тонкие, изящные полоски, которые тают во рту. А это — бревна. Ими можно камин топить. — Он снова взял ложку, подцепил кусок мяса и поднял его на уровень глаз, рассматривая волокна под светом кухонной лампы. — И скажи мне честно, ты это мясо где брала? На распродаже подошв для кирзовых сапог?
Наталья почувствала, как внутри начинает закипать глухая злость. Она специально ездила на рынок в семь утра, торговалась с мясником за лучший край, тащила тяжелые пакеты на четвертый этаж без лифта, потому что он опять не починил кнопку вызова.
— Это парная говядина, Борис. С рынка. Самый дорогой кусок. Если тебе жестко, может, стоит сходить к стоматологу?
— Не дерзи, — лениво отмахнулся он, наконец отправив мясо в рот. Он жевал медленно, с таким усилием, будто перемалывал гранит, всем видом показывая, какой титанический труд совершает ради семьи. — Дело не в зубах, а в руках. Моя мама берет обычную лопатку, самую дешевую, и у неё мясо распадается на волокна, стоит только коснуться его губами. А у тебя... Жвачка со вкусом свеклы.
Он с шумом втянул воздух носом, принюхиваясь к пару, идущему от тарелки.
— И уксуса ты перелила. Кислит так, что скулы сводит. Ты пробовала, когда готовила, или опять по наитию швыряла всё подряд?
— Я готовила по рецепту, — Наталья подошла к раковине и включила воду, чтобы шум струи хоть немного заглушил его голос, но кухня была слишком маленькой. — Той самой кулинарной книги, которую ты мне подарил на Восьмое марта.
— Значит, книга бракованная. Или читатель бестолковый. — Борис с отвращением отодвинул от себя полную тарелку. Жидкость плеснула через край, оставив на скатерти жирное оранжевое пятно. — У мамы борщ всегда сладковатый, насыщенный. Цвет у него рубиновый, благородный. А это... какой-то бурый оттенок, как в луже после дождя. Смотреть противно, не то что есть.
Наталья выключила воду. Её пальцы вцепились в край столешницы так сильно, что побелели костяшки. Она смотрела на мужа, на его холеное лицо, на аккуратно уложенные волосы, на ту самую рубашку, которую она гладила сегодня утром сорок минут, выравнивая каждую складочку. Он сидел перед ней, сытый своим самодовольством, и уничтожал её труд, её заботу, её время одним движением брови.
— Я могу разогреть котлеты, — сухо предложила она, чувствуя себя роботом с садящейся батарейкой.
— Котлеты? — Борис скривился. — Те, что ты вчера жарила? Сухие, как опилки? Нет уж, увольте. Я не враг своему желудку. Господи, ну почему у всех жены как жены, готовят так, что за уши не оттащишь, а мне досталась женщина-катастрофа?
Он встал, подошел к хлебнице, открыл её, пощупал батон и брезгливо бросил его обратно.
— Хлеб черствый. Конечно. Купить свежий багет — это же высшая математика. Наташ, ну правда, ты чем весь день занималась? В потолок плевала? В квартире пыль, ужин — отрава. Я прихожу с работы, хочу просто поесть человеческой еды, а получаю вот это... хрючево.
Борис вернулся к столу, взял тарелку двумя пальцами, словно она была заразна, и с грохотом поставил её обратно перед собой, расплескав еще больше.
— Знаешь, что самое обидное? — он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли сочувствия, только холодное, пронизывающее презрение. — Ты даже не стараешься. Ты думаешь, что если сварила эту бурду, я должен кланяться тебе в ноги? Моя мать вставала в пять утра, чтобы к моему пробуждению были горячие блинчики. А ты не можешь даже готовый суп сварить по-человечески. Просто перевод продуктов.
Наталья молчала. Внутри неё что-то щелкнуло. Тонкий, натянутый до предела тросик терпения, на котором держался этот брак последние три года, начал лопаться, нитка за ниткой, издавая в её голове звенящий, предупреждающий звук. Она смотрела на жирное пятно на скатерти, и оно казалось ей картой их семейной жизни — грязной, испорченной и не подлежащей стирке.
— Не ешь, если не нравится, — тихо сказала она.
— А я и не буду, — фыркнул Борис. — Я себя не на помойке нашел.
Он резко схватил тарелку и направился к раковине, где стояла Наталья. Он шел уверенно, как хозяин положения, готовый преподать нерадивой служанке очередной урок.
Борис подошел к мойке и с театральным вздохом, полным мировой скорби, наклонил тарелку. Густая бордовая жидкость, над которой Наталья колдовала полдня, с хлюпаньем исчезла в черной дыре слива. Свекла, морковь, куски того самого «жесткого» мяса — всё отправилось в канализацию. Он включил воду, и струя с шумом смыла остатки бульона, словно это была грязь с ботинок, а не домашний ужин.
— Вот так, — удовлетворенно произнес он, вытирая руки бумажным полотенцем, комкая его и бросая мимо мусорного ведра. — Место этому вареву там, где крысы бегают. Может, хоть они не отравятся.
Наталья стояла, прислонившись бедром к холодной столешнице. Внутри неё всё онемело. Она смотрела на пустую тарелку в раковине и чувствовала, как к горлу подступает горячий, удушливый ком. Но Борис не унимался. Ему было мало унизить её одной порцией. Он чувствовал кураж, упивался своей безнаказанностью и властью над её эмоциями.
Он развернулся к плите, где стояла большая, пятилитровая кастрюля, еще теплая, с запотевшей крышкой.
— И знаешь, Наташ, я думаю, не стоит рисковать моим здоровьем завтра, — он протянул руку к кастрюле. — Зачем хранить в холодильнике биологическое оружие? Мама всегда говорила: если блюдо не удалось, имей смелость признать поражение.
— Не трогай, — тихо, почти шепотом сказала Наталья.
— Что? — он усмехнулся, взявшись за ручки кастрюли. — Ты хочешь это доесть сама? Ну уж нет, я гуманист. Я не дам тебе умереть от гастрита.
Он поднял тяжелую кастрюлю. Наталья видела, как напряглись мышцы на его руках под дорогой рубашкой. Он понес её к раковине, демонстративно морщась от запаха, который наполнял кухню — запаха чеснока, лаврового листа и уютного дома, который он сейчас старательно разрушал.
— Это есть невозможно, — провозгласил он тоном судьи, выносящего смертный приговор. — Просто помои для свиней.
Он наклонил кастрюлю. Тяжелая лавина супа хлынула в раковину, мгновенно забив слив. Овощи горкой всплыли в грязной воде, бульон перелился через край мойки, потек на пол, на его домашние тапки, на её любимый коврик. Жирные красные ручьи растекались по белоснежной эмали, как кровь убитого зверя.
В этот момент в голове Натальи словно взорвалась сверхновая звезда. Звон лопнувшего терпения был настолько громким, что на секунду оглушил её. Она видела не мужа. Она видела врага. Чужого, жестокого, самовлюбленного садиста, который годами вытирал об неё ноги, прикрываясь светлым образом своей «идеальной мамочки».
Она рванулась вперед. Движения были быстрыми, резкими, звериными. Она выхватила уже почти пустую, но всё еще тяжелую, жирную и мокрую кастрюлю из рук опешившего Бориса. Он от неожиданности отшатнулся, поскользнувшись на луже пролитого бульона.
— Ты... ты что творишь, дура?! — взвизгнул он, хватаясь за край раковины, чтобы не упасть.
Наталья стояла перед ним, тяжело дыша. Кастрюля в её руке дрожала, с неё капала жирная жижа прямо на пол, но Наталье было плевать. Её глаза, обычно мягкие и покорные, сейчас горели таким бешеным огнем, что Борис испуганно вжался в шкафчик.
— Ты опять сравнил мой борщ с помоями и сказал, что твоя мама даже кипяток варит вкуснее! Ты называешь меня криворукой неумехой, хотя сам не в состоянии даже чашку за собой помыть! Я тебе не прислуга и не клон твоей матери! Забирай эту кастрюлю и выметайся к своей мамочке, пусть она тебя и кормит!
Она сделала шаг к нему, замахнувшись грязной посудой. Борис закрыл лицо руками, ожидая удара по голове, но Наталья швырнула кастрюлю вниз, ему под ноги, со всей силы, на которую была способна.
Грохот был оглушительным. Эмалированный металл ударился о плитку, отколов кусок керамики. Кастрюля подпрыгнула, с жутким звоном отрикошетила от ножки стола и, вращаясь, замерла в углу, оставляя за собой шлейф из свекольных брызг. Остатки капусты и жира разлетелись веером, залепив безупречные брюки Бориса, кухонные фасады и даже холодильник.
— Забирай, я сказала, эту кастрюлю и выметайся к своей мамочке, пусть она тебя и кормит! — рявкнула Наталья, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках.
Борис опустил руки. Он смотрел на свои брюки, покрытые красными пятнами, на осколок плитки, на перевернутую кастрюлю. Его лицо пошло багровыми пятнами, губы затряслись от ярости, но в глазах мелькнул первобытный страх. Он никогда не видел жену такой. Он привык, что она плачет в ванной, глотая обиду. Он привык к тихой покорности. Но перед ним стояла фурия, готовая разнести этот дом по кирпичику, лишь бы вышвырнуть его вон.
— Ты... ты совсем с ума сошла? — прошипел он, пытаясь вернуть самообладание, но голос предательски дрогнул. — Ты мне брюки испортила! Ты знаешь, сколько они стоят? Да ты за всю жизнь столько не заработаешь, курица!
— Вон! — Наталья схватила со стола мокрую тряпку и швырнула ему в лицо. Тряпка шлепнулась о его щеку с унизительным звуком и упала на грудь, оставив мокрый след на рубашке. — Вон отсюда, пока я сковороду не взяла!
— Истеричка! Психопатка! — заорал Борис, отлепляя тряпку от себя. — Да я на тебя в дурку сдам! Лечить тебя надо электричеством!
Но Наталья уже не слушала. Она развернулась и пошла в коридор. Ей было всё равно, что он кричит. Ей было всё равно на грязную кухню. Впервые за годы брака она чувствовала себя не жертвой, а хозяйкой положения. Она шла открывать дверь, чтобы выпустить из своей жизни этот токсичный газ, отравлявший её существование. И если он не уйдет сам, она поможет.
Борис стоял посреди разгромленной кухни, бестолково сжимая в руке мокрую тряпку. Свекольный сок медленно стекал по его идеальной брючине, впитываясь в дорогую шерсть, но он, кажется, перестал это замечать. Его больше пугала тишина, с которой Наталья вышла из комнаты. Это не было похоже на её обычные обиды, когда она запиралась в ванной и тихо всхлипывала под шум воды. Это была тишина перед ураганом, зловещая и деятельная.
— Ты за это заплатишь! — крикнул он в сторону коридора, пытаясь вернуть себе ощущение контроля. Голос дрогнул, сорвавшись на фальцет. — Химчистка стоит денег! И моральный ущерб! Ты слышишь меня, ненормальная?
Ответа не последовало. Вместо этого из спальни донесся звук, от которого у Бориса похолодело внутри: скрежет вешалок по металлической штанге шкафа-купе. Звук был резким, грубым, массовым — так срывают одежду при обыске, а не при сборах в отпуск.
Он бросил тряпку прямо в лужу борща и рванул в спальню. Картина, открывшаяся ему, заставила его застыть в дверях. Наталья не укладывала вещи. Она занималась уничтожением его присутствия в квартире. Дверцы шкафа были распахнуты настежь. Наталья хватала его рубашки — те самые, которые она же и наглаживала годами — целыми охапками, вместе с вешалками, и швыряла их на пол, в одну кучу.
— Ты что творишь? — взревел Борис, видя, как его любимый пиджак от «Brioni» летит в угол, сминаясь, словно половая тряпка. — Это кашемир! Ты хоть понимаешь, сколько он стоит? Убери свои грязные руки!
— Это теперь не одежда, Боря. Это мусор, — спокойно ответила Наталья, не оборачиваясь. Она двигалась как заведенный механизм: рывок, бросок, снова рывок. — А мусор должен быть на помойке. Вместе с его хозяином.
Она переключилась на полки с джемперами. Аккуратные стопки, выстроенные по цветам — от бежевого к темно-синему — одним движением руки были сметены на пол. Шерсть, хлопок, шелк — всё перемешалось в безобразный ком.
Борис подскочил к ней, пытаясь перехватить руку, тянувшуюся к полке с нижним бельем.
— Прекрати немедленно! У тебя истерика! Тебе нужно выпить успокоительное и лечь спать! Завтра ты будешь ползать на коленях и умолять меня о прощении за этот цирк!
Наталья резко отдернула руку и посмотрела на него так, словно видела впервые. В её взгляде не было ни любви, ни ненависти — только брезгливое удивление, как будто она обнаружила таракана в сахарнице.
— Я буду умолять? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Я три года умоляла тебя просто быть человеком. А теперь отойди, иначе я начну выбрасывать вещи прямо в окно. С четвертого этажа. Представляешь, как твои трусы будут смотреться на ветке тополя перед подъездом? Твоя мама оценит такой перформанс?
Упоминание матери и публичного позора сработало как стоп-кран. Борис отшатнулся, побледнев. Он знал, что в таком состоянии она способна на всё. Он затравленно огляделся, видя, как его упорядоченный, комфортный быт превращается в хаос.
Наталья тем временем, не теряя ни секунды, наклонилась и сгребла с пола огромную охапку одежды. Вешалки царапали друг друга, пуговицы цеплялись за петли. Она, пошатываясь под весом этого тряпичного кома, двинулась в коридор.
— Куда?! — взвизгнул Борис, семеня за ней. — Куда ты это тащишь?!
— На выход, — выдохнула она, пинком распахивая входную дверь.
Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную запахом скандала квартиру. Наталья, не церемонясь, вывалила гору дорогой одежды прямо на грязный бетонный пол подъезда, под ноги соседскому коврику с надписью «Welcome».
— Ты совсем сдурела! — зашипел Борис, пытаясь подхватить падающие брюки, но их было слишком много. — Соседи увидят! Позорище! Затащи всё обратно!
— А мне плевать, что они увидят, — громко, на весь пролет, объявила Наталья. Она развернулась и снова пошла в квартиру. — Пусть видят, с кем я жила. Пусть знают, что этот павлин остался без хвоста.
Следующим рейсом полетела обувь. Дорогие туфли, кроссовки, зимние ботинки летели по коридору, ударяясь о стены и дверь, вылетая на площадку как снаряды. Один ботинок больно ударил Бориса по лодыжке, когда он пытался преградить ей путь.
— Ай! Ты мне ногу сломала, психопатка! — заорал он, прыгая на одной ноге среди кучи своего барахла. — Я полицию вызову! Я заявление напишу! Это порча имущества!
— Пиши! — крикнула Наталья из гостиной. Послышался грохот и звук выдираемых проводов.
Через секунду она появилась в прихожей, держа в руках игровую приставку. Черный пластик, провода волочились по полу, как кишки убитого зверя. Это была его святыня. Его способ уйти от реальности, где жена — «неумеха», а он — непризнанный гений.
— Нет! — Борис бросился к ней, забыв про боль в ноге и испорченные брюки. — Только не консоль! Там сохранения! Там аккаунт! Наташа, не смей! Это стоит пятьдесят тысяч!
— Да хоть миллион, — Наталья с размаху швырнула приставку поверх кучи одежды.
Пластиковый корпус с сухим треском ударился о бетонную ступеньку. Что-то внутри звякнуло и отвалилось. Борис завыл, как раненый зверь, и бросился к своей игрушке, падая на колени прямо в кучу мятых рубашек. Он схватил консоль, прижимая её к груди, как младенца.
— Ты убила её... — прошептал он, глядя на трещину на корпусе. — Ты чудовище. Ты просто завистливая, злобная баба, которая не может пережить, что у мужа есть хобби.
Наталья стояла в дверном проеме, опираясь рукой о косяк. Её грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, на домашней футболке красовалось пятно от борща. Но она никогда не чувствовала себя такой красивой и сильной, как в этот момент.
— Хобби? — усмехнулась она. — Твоё хобби, Боря — это жрать мою жизнь и запивать моей кровью. Но ресторан закрыт. Окончательно.
Она шагнула вглубь квартиры и через мгновение вернулась с его ноутбуком и зарядкой. Ноутбук полетел следом, правда, уже не так сильно — он приземлился на мягкую кучу свитеров. Наталья не хотела разбивать технику вдребезги, ей просто нужно было очистить территорию.
— Забирай свои игрушки, свои тряпки и свои претензии, — сказала она ледяным тоном. — И вали. Вали к той, кто варит идеальный борщ. А здесь теперь территория, свободная от гурманов.
— Я никуда не пойду! — Борис вскочил, прижимая к себе приставку одной рукой и пытаясь собрать рубашки другой. Он выглядел жалко: в тапочках, испачканных свеклой, взлохмаченный, окруженный хаосом. — Это и мой дом! Я здесь прописан! Ты не имеешь права!
— Имею, — Наталья схватила его пуховик с вешалки и кинула ему в лицо. Куртка накрыла его с головой, заглушив поток возмущений. — Я хозяйка этой квартиры. А ты здесь просто гостил. И гость из тебя получился паршивый. Слишком много гадил.
Снизу хлопнула дверь подъезда. Кто-то из соседей поднимался по лестнице, шаги гулким эхом отражались от стен. Борис запаниковал. Он начал лихорадочно сгребать вещи в охапку, пытаясь прикрыть срам, но вещей было слишком много, они выпадали из рук, рассыпаясь по грязному полу.
— Давай, Боря, поторопись, — подбодрила его Наталья. — Сейчас тетя Люба с третьего этажа пойдет. Она очень любит сплетни. Расскажешь ей, как жена-тиран выгнала бедного мальчика на мороз из-за супа. Она оценит. Только не забудь упомянуть, что суп был на твоих брюках.
Борис поднял на неё глаза, полные бессильной злобы.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты сдохнешь здесь одна, в этой убогой халупе, и никто тебе стакан воды не подаст. Кому ты нужна, старая, разведенная неудачница?
— Лучше сдохнуть от жажды, чем пить яд из твоих рук каждый день, — отрезала Наталья.
Она сделала шаг вперед и с силой толкнула его в плечо. Борис, не ожидавший физического контакта, потерял равновесие. Он пошатнулся, запутался в рукавах собственной куртки и вывалился из дверного проема на лестничную площадку, прямо в центр своей свалки.
Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезавшим Наталью от прошлого. Она не просто закрыла дверь — она опустила гильотину. Дрожащими пальцами, путаясь в собственных движениях, она провернула нижний замок на два оборота, затем верхний, а в финале с лязгом задвинула тяжелую ночную задвижку. Этот последний щелчок прозвучал в тишине прихожей как выстрел.
С той стороны на мгновение воцарилась тишина. Борис, очевидно, осмысливал своё положение: он стоял на грязном бетоне в одних носках и тапках, посреди разбросанного барахла, без ключей и без власти. Его мир, где он был царем и богом, только что схлопнулся до размеров лестничной клетки.
— Открой! — удар кулаком в дверь заставил Наталью вздрогнуть, но она не отступила ни на шаг. — Открой немедленно, сумасшедшая! Там холодно!
— У тебя есть куртка, — громко сказала она, прижавшись лбом к холодному металлу двери. Ей нужно было чувствовать эту преграду кожей. — Оденься. И уходи.
— Ты не имеешь права! Это моя квартира! Я вызову МЧС! Я вызову полицию, скажу, что ты меня ограбила! — Борис перешел на визг, колотя в дверь уже обеими руками и, кажется, ногами. — Ты слышишь меня? Я тебя по судам затаскаю! Ты мне за каждую царапину на приставке заплатишь! Ты мне жизнь сломала!
Наталья закрыла глаза. Раньше от этих криков она бы сжалась в комок, побежала бы открывать, извиняться, лишь бы не было скандала, лишь бы соседи не слышали, лишь бы он замолчал. Но сейчас страх исчез. Его место заняла ледяная, кристальная ясность. Она представила Бориса там, за дверью — красного, брызжущего слюной, в нелепых тапках с помпонами, которые подарила ему мама на прошлый Новый год. Он был жалок. И он был абсолютно бессилен.
— Попробуй, — ответила она, и голос её звучал удивительно спокойно, даже для неё самой. — Расскажи им, как ты годами унижал жену за еду. Расскажи, как выливал суп в раковину, потому что он недостаточно красный. Только учти, Боря, замки я сменю завтра же. А сегодня ты ночуешь там, где тебе самое место. В коридоре. Или у мамы.
За дверью послышалась возня, звон рассыпавшейся мелочи и тяжелое сопение. Борис, поняв, что штурмом крепость не взять, резко сменил тактику. Агрессия уступила место манипуляции — его любимому инструменту.
— Наташенька, — заныл он елейным, противным голосом, от которого у Натальи свело скулы. — Ну хватит, ну пошутили и хватит. Ну переборщила ты, с кем не бывает. У меня пмс нет, но я тебя прощаю. Открой, котёнок, мы все обсудим. Я замерз. Я заболею, и тебе же придется меня лечить.
Наталью передернуло от этого «котёнка». Это было хуже оскорблений. Это была ложь, завернутая в фантик заботы.
— Я не котёнок, Борис. Я хозяйка этой квартиры. И я подаю на развод.
— Ах ты тварь! — маска мгновенно слетела, обнажая истинное лицо. — Развод она захотела! Да кому ты нужна с таким прицепом тараканов в голове? Ты сдохнешь в одиночестве! Ты будешь жрать свои помои и плакать! Ты приползешь ко мне, запомни мои слова!
Наталья отстранилась от двери. Ей больше не о чем было с ним разговаривать. Диалог с паразитом невозможен, его можно только удалить. Она услышала, как за дверью Борис что-то яростно бормочет, а потом — знакомый звук набора номера на мобильном. Она замерла, прислушиваясь. Ей нужно было услышать это, чтобы окончательно убить в себе жалость.
— Алло? Мама? — голос мужа стал тонким, обиженным, детским. — Мам, ты представляешь, она меня выгнала! Да! Просто взбесилась! Я просто сказал, что суп немного пересолен, а она набросилась на меня с кулаками! Она чуть не убила меня кастрюлей! Мам, она вещи мои выкинула на лестницу! Я в тапках стою! Приезжай, мам... Да, забери меня. Я не могу с этой психопаткой находиться в одном помещении. Она опасна.
Наталья горько усмехнулась. Ни слова правды. Ни грамма мужского достоинства. Тридцатипятилетний мальчик жалуется мамочке, что злая девочка обидела его в песочнице. Это был финал. Жирная, грязная точка в истории их брака.
Она развернулась и пошла на кухню. Ноги ступали твердо, уверенно. Там, в её бывшем кулинарном чистилище, царил хаос. Пол был залит бордовыми лужами, стены забрызганы жиром, перевернутая кастрюля валялась в углу, как подбитый танк на поле боя. Запах остывающего борща смешивался с запахом её недавнего страха и адреналина. Но теперь этот запах не вызывал тошноту. Это был запах победы.
Наталья перешагнула через лужу и подошла к столу. Там, чудом уцелевший в урагане, лежал кусок черного хлеба, который Борис так и не съел. Она взяла его, отломила корочку и отправила в рот. Хлеб был вкусный. Свежий, ароматный, с хрустящей коркой.
Она жевала медленно, глядя на разгром. Ей предстояло отмывать кухню, возможно, переклеивать обои и уж точно менять замки. Но это были мелочи. Обычные бытовые задачи, с которыми она справится. Главное, что воздух в квартире стал другим. Он больше не был спертым от постоянного напряжения, от ожидания критики, от страха сделать неверный шаг. Он был чистым.
Взгляд Натальи упал на кусок той самой говядины, что сиротливо лежал на краю раковины, выплеснувшись из кастрюли. Она подошла, взяла вилку, отломила волокно мяса и попробовала.
Мясо было мягким. Оно таяло во рту. Оно было идеально проварено, сочное, с тонким ароматом лаврового листа и перца.
— Ты врал, — прошептала она в пустоту кухни. — Ты всё это время просто врал.
Слезы, которые она сдерживала весь вечер, наконец хлынули. Но это были не слезы горя. Это были слезы облегчения, словно весенний дождь смывал грязь с асфальта. Она опустилась на стул, прямо посреди бардака, закрыла лицо руками и рассмеялась сквозь плач. Она плакала о потерянном времени, о своих напрасных стараниях, о той глупой женщине, которой она была еще час назад.
За дверью стихли крики. Слышно было, как Борис с грохотом собирает свои пожитки, матерясь сквозь зубы, как гудит вызванный лифт. Двери шахты разъехались, впустив его внутрь, и через секунду так же равнодушно захлопнулись. Жужжание мотора стало тише, удаляясь вниз, на первый этаж, прочь из её жизни.
Наталья встала, вытерла лицо рукавом футболки и подошла к окну. На улице уже стемнело, зажигались фонари. Она увидела, как из подъезда выходит фигура, нагруженная пакетами и охапками одежды, с торчащими проводами приставки. Борис сел в подъехавшее такси — видимо, мама не смогла приехать так быстро — и машина, мигнув красными габаритами, растворилась в потоке.
Наталья глубоко вздохнула. Впервые за три года она была дома одна. По-настоящему одна. И это одиночество было прекрасным. Она включила воду, взяла губку и принялась отмывать раковину. Медленно, методично, смывая с белой эмали красные разводы. С каждым движением руки она чувствовала, как возвращает себе себя.
Завтра будет новый день. Она купит новые обои. Может быть, желтые, солнечные. И сварит себе суп. Грибной. Или куриный. Или вообще закажет пиццу. И никто, абсолютно никто не посмеет сказать ей, что она сделала что-то не так.
На кухне стало тихо, только мерно шумела вода, смывая следы чужого недовольства. Жизнь, настоящая и вкусная, только начиналась…