Универмаг гудел, как встревоженный улей. Август заканчивался, и у прилавков с канцтоварами кипели страсти поважнее шекспировских.
Мама — в наглаженном плаще, с тяжелыми сумками и лицом человека, который несет на плечах судьбу всего человечества, — стремительно прорывалась к выходу. За ней, едва поспевая, семенила дочка. Тонкие косички, огромные банты, в руках — папка для рисования.
— Мам… — робко, почти шепотом, позвала девочка. — Тетрадки… забыли.
Мама замерла. Она медленно повернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый «педагогический» пожар, который знаком каждому советскому ребенку.
— Тетрадки?! — голос мамы взлетел к самому куполу магазина. — Мы час стояли за атласами! Час! И ты молчала? Ты издеваешься надо мной? Бери! Хватай быстрей! Любую бери! Чего ты стоишь, как вкопанная? Шевелись, я сказала!
Девочка сжалась. Она тянула руку к стопке обычных тетрадей по две копейки, а мама продолжала греметь сверху, как грозовая туча: «Быстрее! Ну! Что ты за человек такой медлительный!»
В этот момент в проходе появился старик в поношенном пальто. Он вез тележку с пустыми ящиками и, поравнявшись с мамой, негромко, но отчетливо произнес:
— Эх, гражданочка… Кричите, как цепной пес. А девочка-то — золотая. Смотрите, превратитесь в собаку от злости своей, кто дочке тетрадки выбирать будет?
Мама открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, но вдруг осеклась. Воздух в магазине как-то странно дрогнул, музыка затихла.
Мама посмотрела на свои руки и вдруг увидела, что пальцы стали какими-то лохматыми. Она хотела сказать: «Что за глупости?», а получилось короткое, надрывное:
— Гав!
Девочка вскинула глаза. Мама стояла перед ней — всё та же мама, в том же плаще, но в её облике появилось что-то до боли жалобное. Уголки губ опустились, плечи поникли, а из горла вырывалось только виноватое поскуливание. Она больше не могла кричать. Она могла только смотреть — преданными, полными слез глазами.
Мама сделала шаг к дочке и уткнулась лбом в её плечо, как большой виноватый пес. Ярость вылетела из неё, оставив только пустоту и нежность.
Девочка всё поняла. Она не испугалась. Она протянула тонкую ручку и погладила маму по жестким волосам.
— Ну что ты, мамочка… не сердись. Я сейчас быстро.
Она деловито выбрала десять тетрадок в зеленую обложку, проверила, чтобы углы были ровные, и сама сложила их в сумку. Мама шла за ней следом, тихонько сопя и боясь снова сорваться на лай.
Когда они вышли на залитую солнцем площадь, наваждение исчезло. Мама снова заговорила человеческим голосом, но он стал тихим и мягким, как вата.
— Люсь… — мама остановилась и поправила дочке бант. — Ты прости меня. Я чего-то… перегрелась, наверное. Пойдем за мороженым?
— Пойдем, — серьезно кивнула Люся. — Только чур, ты — эскимо, а я — сливочное. А то опять зарычишь.
Они пошли по тротуару, две маленькие фигурки в огромном городе. И со стороны казалось, что это не мама ведет дочку, а дочка ведет маму — бережно, на невидимом, очень добром поводке
#рассказы #проза #автофикшн