Реальная история сотрудницы дальневосточного заповедника СССР в 1978 году.
Когда они ушли в темноту тайги, а я осталась привязанной к лиственнице посреди февральской ночи при минус тридцати, я была уверена, что умру от холода. Но холод оказался не главным врагом. Главным был он. Амурский тигр-самец – трехметровый зверь весом в триста килограммов, который искал свою убитую самку. И браконьеры оставили меня здесь как приманку, живую, дышащую, истекающую кровью приманку. Шесть дней и ночей я провела привязанной к этому дереву. Шесть ночей слушала его рык в темноте. Я должна была умереть.
Все началось с того, что я услышала выстрел. Резкий хлесткий звук, разорвавший февральскую тишину тайги. Я остановилась, прислушалась. Еще один выстрел, потом третий. Я стояла в двухстах метрах от временного лагеря нашей экспедиции, проверяла фотоловушки, которые мы расставили неделю назад для учета популяции амурских тигров. Это была обычная работа, рутина биолога Дальневосточного государственного заповедника. Но выстрелы были не нашими. Я побежала на звук, пробираясь сквозь заснеженные кусты. Сердце колотилось, как бешеное. Охота в заповеднике была строжайше запрещена, тем более зимой, когда звери особенно уязвимы.
Я вышла на поляну и замерла. То, что я увидела, навсегда врезалось в память. На снегу лежала тигрица Зорька. Та самая Зорька, которую мы наблюдали последние три года. Молодая самка, семь лет, только в этом сезоне принесшая первых тигрят. Я знала каждую полоску на ее шкуре, каждую повадку. Видела ее на фотоловушках десятки раз. И вот она лежала мертвая.
Рядом стояли пятеро мужиков в камуфляже с ружьями.
Один уже начал разделывать тушу. Они даже не заметили меня сразу. Слишком увлечены были добычей. Я закричала. Крик вырвался сам, без контроля.
— Что вы делаете? Это заповедник! Вы убили краснокнижное животное!
Мужики обернулись. Тот, что постарше, с седой щетиной и холодными глазами, усмехнулся.
— Ну надо же! — говорит он медленно. — Научная сотрудница. А мы думали, здесь никого нет.
Я достала рацию, попыталась вызвать базу.
— Немедленно прекратите! Я сообщу в милицию! За убийство тигра вам светит срок!
Старший подошел ко мне. Шел медленно, уверенно. У него было лицо человека, который не привык, чтобы ему перечили. Потом я узнала, что его зовут Григорий Волков, бывший зэк, сидевший за разбой. Вышел три года назад, собрал банду таких же, промышлял браконьерством. Тигриные шкуры, кости, желчь – все шло в Китай за огромные деньги. Он остановился передо мной, взял рацию из моих рук. Сделал это спокойно, даже без грубости. Потом бросил ее на снег и раздавил каблуком. Пластик хрустнул. Рация мертва.
— Слушай, умная, — говорит Волков тихо. — Ты попала не в то место и не в то время. Сейчас у тебя есть выбор. Можешь забыть, что видела нас, уйти отсюда, не оглядываясь. Мы убираем тушу и исчезаем. Ты нас не видела, мы тебя не видели. Все живы, все счастливы.
Я посмотрела ему в глаза, увидела там пустоту. Никакой жалости, никакого сомнения, только холодный расчет. Но я не могла просто уйти. Зорька лежала на снегу мертвая. Где-то в тайге остались ее тигрята, которые теперь обречены. Без матери они не выживут. Этой зимой они умрут от голода.
— Я не могу, — сказала я. — Это моя работа. Я обязана сообщить. Вы убили краснокнижное животное. Вы преступники.
Волков вздохнул, похоже, разочарованно.
— Жаль, — говорит, — совсем жаль. А ты вроде умная девка, красивая. Жить бы да жить.
Он повернулся к своим.
— Ребят, у нас проблема. Свидетель. Причем упрямый свидетель.
Один из них, молодой парнишка лет двадцати, нервно сказал:
— Григорьич, может, правда отпустим? Она же баба. Ну, поругаю нас. Ну, штраф какой дадут. Не убивать же ее!
Волков посмотрел на парня так, что тот замолчал.
— Сашка, — говорит он ледяным тоном, — ты совсем дурак. За тигра нам по десять лет дадут. По десять. Ты хочешь на зону? Я второй раз не хочу. Поэтому свидетелей не оставляем. Никогда.
Он повернулся ко мне. Я попятилась, но куда бежать? Вокруг тайга, снег по колено. Они меня догонят за минуту.
— Хотя, — говорит Волков задумчиво, — есть идея получше. Зачем нам пачкать руки? Пусть природа сама все решит.
Он подошел к туши тигрицы, наклонился.
— Эта Зорька, как ты ее назвала, не одна ходила. У нее был самец. Мы его следы видели. Здоровенный зверь, килограммов триста, не меньше. Он ищет ее сейчас. Метит территорию, воет по ночам. Мы его три дня караулили, да не подошел. Вот я и думаю, нужна приманка, живая приманка.
Я не сразу поняла, о чем он говорит. А когда поняла, то почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Нет, — прошептала я, — вы не можете, это убийство.
Волков улыбнулся.
— Это не убийство, это несчастный случай. Научная сотрудница пошла проверять ловушки. Заблудилась, замерзла. Или ее дикий зверь съел, бывает в тайге. Трагедия, конечно, но кто виноват? Природа.
Меня схватили. Я дергалась, кричала, пыталась вырваться. Бесполезно. Они втроем держали меня, пока Волков доставал из рюкзака цепи. Тяжелые, толстые цепи с замками. Приготовлены заранее. Значит, он и правда уже так делал.
Они притащили меня к огромной лиственнице на краю поляны. Содрали с меня куртку, теплый свитер, оставили только тонкую рубашку и штаны. Волков объяснял, как рецепт читал.
— Чем больше голой кожи, тем сильнее запах человека. Тигр идет на запах.
Обмотали цепями вокруг дерева так, что руки прижало к стволу за спиной. Защёлкнули замки. Потянули, цепи впились в запястья. По коже потекла кровь. Я кричала, но кричать было некому. Ближайший населённый пункт в пятидесяти километрах. Наш лагерь в трёх. Но его никто не услышит сквозь тайгу.
Волков притащил окровавленные куски шкуры Зорьки, разбросал вокруг меня.
— Запах, — говорит он. — Тигр придет на запах крови. Почует свою самку, а найдет тебя. И тогда мы его возьмем. Двух тигров за раз. Это ж какие деньги!
Он отошел, осмотрел свою работу. Кивнул удовлетворенно.
— Знаешь, я два года назад так участкового лесника привязывал. Тоже умный был, грозился сдать нас. Продержался одну ночь. Утром нашли только кости. Тигр хорошо поработал.
Сашка, молодой парень, стоял в стороне. Лицо у него было белое, руки дрожали.
— Григорьич, — начал он, — может, не надо? Давай просто уйдем. Тигра в другом месте возьмем.
Волков развернулся к нему резко.
— Ты что, Сашка, обмякнуть решил? Жалко бабу? Или милиция тебе не жалко? Десять лет зоны не жалко? Заткнись и пошли. У нас работа.
Они ушли. Взяли тушу тигрицы, ружья, рюкзаки. Последним шел Сашка. Обернулся на меня, открыл рот, хотел что-то сказать. Не сказал. Пошел за остальными. Я осталась одна, привязанная к дереву посреди февральской тайги. Вокруг снег, тишина, холод. Температура опускалась, уже было минус двадцать пять, а ночью обещали все тридцать. Без куртки, почти голая, я замерзну за пару часов. Но хуже холода был страх, потому что где-то рядом в этой тайге ходил тигр, огромный самец, который искал свою мертвую подругу. И я знала, что он придет. Обязательно придет на запах крови. А когда придет, я не смогу убежать. Даже пошевелиться не смогу.
Я дернула цепями. Металл впился в кожу больнее. Я закричала. Кричала, пока не охрип голос. Звала на помощь. Никто не откликнулся. Только эхо отразилось от деревьев и умерло в тишине.
Солнце начало садиться, тени стали длиннее, холод усиливался. Я чувствовала, как немеют пальцы на руках, потом на ногах. Это обморожение. Я знала признаки. Еще несколько часов, и начнется необратимое. Я думала о дочке. Катеньке, четыре годика, кудрявая, смешливая. Она осталась с бабушкой в Хабаровске, пока я в экспедиции. Я обещала вернуться через две недели, привезти ей игрушку, рассказать про тигров. Теперь я не вернусь. Она будет ждать маму, а мама не придет. Потому что мама замерзнет в тайге или ее съест тигр.
Я думала о муже, Викторе. Он инженер, работает на заводе. Хороший, надежный мужик. Любит меня, любит дочку. Я уходила в экспедицию, он целовал меня на прощание, говорил: «Береги себя». Я смеялась. Что мне может угрожать в заповеднике? Учет популяции, фотоловушки, наблюдения. Безопасная работа. Как же я ошиблась.
Стемнело. Тайга погрузилась в абсолютную черноту. Луны не было, звезды закрыли тучи. Я ничего не видела, только слышала. Ветер в ветвях, треск деревьев от мороза, шорохи в кустах. И вдруг другой звук. Тяжелый, мерный. Шаги. Крупного зверя. Приближались. Я замерла. Дыхание остановилось. Сердце билось так громко, что казалось, оно сейчас разорвется. Шаги ближе. Треск веток. Сопение. Потом я увидела глаза. Два желтых огня в темноте. Горели ровно, немигающе. В трех метрах от меня. Тигр пришел.
Но сначала я должна рассказать о тех, кто меня сюда привязал, потому что понять, что произошло дальше, можно только зная, с кем я имела дело.
Григорий Волков. Пятьдесят два года. Лицо, обветренное тайгой и зоной. Глаза, в которых не осталось ничего человеческого. Я видела таких в учебниках по криминологии. Социопаты. Люди без совести, без жалости, без страха. Он сидел восемь лет за разбой, вышел в семьдесят пятом, вернулся на Дальний Восток. Работать не пошел. Зачем, когда в тайге золото ходит на четырех лапах? Тигриная шкура в Китае стоила десять тысяч рублей. Это годовая зарплата инженера. Кости, желчь, усы. Все шло на традиционную медицину. За одного взрослого тигра можно было получить столько, сколько простой рабочий не заработает и за пять лет.
Волков собрал банду. Четверо с ним. Все местные. Все с судимостями или на грани. Старший после Волкова — Петрович, лет сорок пять. Бывший охотник, которого лишили лицензии за нарушения. Знал тайгу как свои пять пальцев. Именно он выследил Зорьку. Нашел ее логово, высчитал маршруты. Тихий мужик, говорил мало, делал много. Глаза пустые, как у рыбы.
Третий — Коляныч, здоровенный детина под два метра ростом. Работал лесорубом, потом избил бригадира и сел на три года. Вышел полгода назад. В банде был мускулами, таскал туши, копал ямы, делал грязную работу. Исполнительный, жестокий.
Четвертый — Серый. Прозвище получил за седые волосы, хотя ему было всего тридцать. Бывший шофер. Возил лес. Попался на контрабанде. Условный срок. В банде отвечал за транспорт и сбыт. У него были связи в Китае. Знал, кому продать товар.
И пятый — Сашка. Двадцать один год. Самый молодой. Сын местного механика. Работал на лесопилке. Волков его завербовал полгода назад. Пообещал легкие деньги, яркую жизнь. Парень повелся. Это была его вторая охота. Первую пережил нормально. Тогда добыли старого самца, который уже отживал свое. Но теперь, когда убили молодую самку, когда меня привязали к дереву, Сашка дал слабину. Совесть заговорила. Поздно, но заговорила.
Вот эти пятеро решили мою судьбу в ту февральскую ночь семьдесят восьмого года. Они ушли в землянку, которую выкопали в трехстах метрах от моего дерева. Там было тепло, печка, еда, водка. Я слышала потом, как Сашка рассказывал. Они сидели, пили, смеялись, обсуждали, сколько получат за два тигра. Волков уже делил деньги. Себе половину, остальным поровну. Все согласились. Даже Сашка промолчал, хотя руки у него тряслись, когда он наливал водку.
Волков рассказывал истории. Про участкового лесника два года назад. Звали его Михаил Петрович, лет пятьдесят. Честный мужик, принципиальный. Поймал Волкова с бандой на месте преступления. Они добыли медведя. Лесник хотел вызвать милицию. Волков его отговаривал, предлагал деньги. Лесник отказался. Тогда Волков сделал то же самое, что со мной. Привязал к дереву, обложил медвежьими потрохами. Оставил на ночь. К утру от лесника остались только кости и клочья одежды. Волки поработали.
Официально посчитали несчастным случаем. Мужик заблудился, напоролся на стаю. Теперь Волков хотел повторить фокус. Только вместо волков – тигр. «Зрелищнее, эффективнее, и тушу потом можно продать». Он говорил это спокойно, как рецепт борща пересказывал. Сашка слушал и пил водку стакан за стаканом, пытался заглушить страх и отвращение к самому себе.
А я висела на цепях и медленно замерзала. Руки уже не чувствовала, ноги тоже. Дыхание превратилось в пар, который оседал инеем на ресницах. Я моргала, ресницы смерзались. Приходилось силой раздирать веки. Я считала минуты, потом перестала. Какая разница? Время потеряло смысл. Был только холод, боль и темнота. И ожидание. Когда придет тигр? Через час? Через два? Или уже подкрадывается, а я не слышу? Тигры – идеальные охотники. Они подходят бесшумно. Ты не услышишь его, пока он не окажется в метре. А потом будет поздно. Один прыжок – и клыки в горле. Смерть за секунды.
Я представляла это. Не хотела, но представляла. Как он выходит из темноты, огромный, полосатый. Как останавливается, принюхивается. Видит меня, беспомощную, связанную, легкую добычу. Как разгоняется, прыгает. Я кричала, снова и снова. Голос уже почти пропал, но я кричала. Может, кто-то из нашей экспедиции услышит? Может, охотники рядом? Кто угодно? Никто не услышал. Или услышали, но не пошли проверять. Кто пойдет в февральскую тайгу ночью на крики? Умный человек решит, что это зверь какой-то. Или показалось.
Я попыталась освободиться. Дернула цепями изо всех сил. Я дергала еще, еще. Бесполезно. Цепи были толстые, замки крепкие. Волков знал свое дело. Я попробовала сползти вниз, вытащить руки из цепей. Меня привязали так, что руки были прижаты к стволу выше головы. Я не могла опуститься. Только висела, как распятая. Ноги едва касались земли. Тогда я заплакала. Первый раз за все это время. Плакала и звала маму. Мне двадцать семь лет. Я взрослая женщина. Ученый. Кандидат биологических наук. Но в тот момент я была просто перепуганным ребенком, который хотел к маме.
Мама жила в Хабаровске, ей шестьдесят, она на пенсии. Когда я уходила в экспедицию, она сказала: «Люся, будь осторожна, там же дикие звери». Я смеялась. «Мам, я биолог, я этих зверей изучаю, они мне не опасны, если соблюдать правила». Какая я была дура, какая самоуверенная дура.
Часа через два я перестала чувствовать тело. Это была уже не боль, просто пустота, оцепенение. Я знала, что это признак сильного обморожения. Организм отключает периферию, чтобы сохранить тепло в центре, в сердце, в мозге. Еще немного, и я начну засыпать. А это смерть. От переохлаждения люди засыпают и не просыпаются. Я боролась. Шевелила пальцами ног, насколько могла. Напрягала мышцы, расслабляла. Пыталась разогнать кровь. Помогало мало.
И тут я услышала его. Сначала треск веток. Шаги. Тяжелое, мерное. Зверь шел не спеша, уверенно. Обходил поляну по кругу, принюхивался. Потом я увидела глаза. В темноте, метрах в пяти. Два желтых огонька. Горели ровно, холодно. Тигр.
Я знала, что нужно делать при встрече с тигром. Во-первых, не бежать. Хищник всегда догонит убегающую добычу. Во-вторых, не поворачиваться спиной. В-третьих, шуметь, кричать, делать себя больше, размахивать руками, прыгать, показать, что ты не жертва. Но я не могла сделать ничего из этого. Я была привязана. Не могла убежать, не могла размахивать руками. Могла только кричать. Я закричала. Истошно, отчаянно. Горло разорвалось от крика.
Тигр остановился. Глаза моргнули, погасли на секунду, загорелись снова. Потом он зарычал. Этот звук невозможно описать. Это не рык собаки или медведя. Это низкий, утробный рев, который чувствуешь не ушами, нутром. Земля задрожала, воздух завибрировал, мои кости отозвались на этот звук. Я замолчала, крик застрял в горле.
Тигр вышел на поляну. Я увидела его силуэт в слабом свете звезд: огромный, три метра от носа до кончика хвоста, массивные лапы, широкая грудь, голова размером с мой торс. Он шел прямо на меня. Три метра, два метра... Я закрыла глаза. Думала, сейчас. Сейчас все кончится.
Но тигр остановился. Я услышала, как он принюхивается. Тяжело дышит. Сопит. Потом почувствовала прикосновение. Что-то мокрое, горячее коснулось моей руки. Нос. Тигр обнюхивал меня. Я открыла глаза. Его морда была в двадцати сантиметрах от моего лица. Огромная, полосатая. Клыки длиной с мой палец. Глаза желтые, с черными прорезями зрачков. Смотрели прямо на меня.
Мы замерли так. Он смотрел на меня, я на него. Несколько секунд или вечность, я не знаю. Потом тигр отступил. Обошел меня вокруг дерева. Обнюхал куски шкуры Зорьки, которые разбросал Волков. Понюхал снег, залитый ее кровью. И завыл. Это был не рык. Это был плач. Протяжный, жалобный вой, от которого мороз пошел по коже. Тигр оплакивал свою самку. Он понял, что она мертва. Понял по запаху крови, по клочкам шкуры. И он выл минуты три, потом замолчал, посмотрел на меня еще раз и ушел. Растворился в темноте так же бесшумно, как пришел.
Я осталась одна, живая. Он меня не тронул, но я знала, он вернется.
Рассвет был самым красивым, что я видела в жизни. Небо из черного превратилось в темно-синее, потом в фиолетовое, розовое, оранжевое. Солнце вышло из-за гор, осветило заснеженную тайгу. Деревья заблестели, снег заискрился. Красота невыносимая. Я была жива. Пережила первую ночь. Это казалось невероятным, но цена была высока.
Когда солнце согрело воздух до минус двадцати, я попыталась пошевелить пальцами рук. Не получилось. Они не слушались. Я посмотрела. Руки были синие, отекшие. Обморожение третьей степени, может, четвертой. Я знала, что это значит. Некроз тканей. Гангрена. Ампутация, если доживу до врача. Ноги тоже не чувствовались. Я попробовала согнуть колено. Боль пронзила так, что я закричала. Сустав замерз. Каждое движение раздирало ткани. Но главное, я была жива. Пока жива.
Я огляделась. Поляна выглядела мирно в утреннем свете. Снег, деревья, кусты. Следы тигра вокруг меня, огромные, с отпечатками когтей. Он ходил кругами, обнюхивал, метил территорию. Эта поляна теперь была его, а я – часть его территории.
Я попыталась крикнуть, горло не слушалось. Вышел только хрип. Голосовые связки сорваны за ночь. Я слишком много кричала. Значит, позвать на помощь не получится. Остается надеяться, что кто-то из экспедиции заметит мое отсутствие, начнет искать. Но когда? Мы работали автономно. Я должна была вернуться в лагерь через три дня. До этого никто не хватится. Три дня. Семьдесят два часа. Я не проживу столько. Еще одна ночь, и я замерзну окончательно.
Я посмотрела на цепи. Может, днем при свете я смогу что-то сделать? Рассмотрела их внимательно. Толстые звенья, сантиметр-полтора в диаметре. Замки амбарные, тяжелые. Ключа у меня нет. Взломать невозможно. Но может, я смогу сломать само дерево? Лиственница толстая, метр в обхвате. Но вдруг...
Я уперлась ногами в ствол и потянула. Изо всех сил. Спина затрещала. В глазах потемнело от боли. Дерево даже не дрогнуло. Конечно! Что я думала? Что сломаю вековую лиственницу голыми руками?
Я заплакала. От боли, от бессилия, от отчаяния. Слезы текли по щекам, замерзали на морозе, превращались в ледяные корочки. Думала о дочке, о том, что она сейчас делает. Наверное, играет с бабушкой, лепит куличики из соленого теста. Катя любила это дело. Мы с ней могли часами на кухне возиться. Лепили зверюшек, потом запекали в духовке, раскрашивали. У нее была целая коллекция. Интересно, она помнит меня? Я уехала две недели назад. В четыре года две недели – это целая вечность. Может, она уже забыла, как я выгляжу? Нет, глупости. Конечно, помнит. Мама – это святое.
Я представила, как ей скажут: «Твоя мама погибла, Катенька. Несчастный случай в тайге». Кто скажет? Виктор. Бабушка. Как они скажут четырехлетнему ребенку, что мама больше не вернется?
Думала о муже. Виктор – хороший мужик. Надежный, работящий. Любит меня. Я это знаю. Но я замуж выходила без особой любви. Так, по расчету. Мне было двадцать два, ему двадцать семь. Встречались год, потом он предложил. Я согласилась. Родители обрадовались. Зять – инженер, с хорошей зарплатой, не пьющий. Что еще надо? Родила Катю через год. Вышла из декрета, устроилась в заповедник. Виктор был не в восторге. Жена постоянно в экспедициях, дома редко бывает. Но не скандалил. Понимал, что работа для меня важна. И вот теперь эта работа меня убьет. Ирония.
Часов в десять утра я услышала голоса. Далекие, но различимые. Мужские голоса. Смех. Браконьеры. Они шли на поляну проверить, что со мной. Вышли из тайги все пятеро. Волков впереди, остальные следом. У всех ружья наперевес. Волков увидел меня и остановился. Присвистнул.
— Ничего себе, живая. Я думал, уже окочуришься.
Подошел ближе, осмотрел следы тигра на снегу.
— Ага, приходил. Здоровенный. Сантиметров тридцать лапа. Это килограммов триста, зверюга. А почему тебя не слопал?
Я попыталась ответить, но вышел только хрип. Волков усмехнулся.
— Голос сорвала, кричала ночью.
Он покачал головой.
— Зря старалась. Никто не услышит. Мы далеко от людей. Специально место выбирали.
Он повернулся к своим.
— Тигр пока осторожничает. Видимо, не понял, что это за зверь такой. Человека он раньше не ел, боится, наверное. Но ничего, проголодается, съест. Или замерзнешь, тогда уж точно съест. Падаль тигры любят.
Сашка стоял в стороне, смотрел на меня и молчал. Лицо у него было серое, глаза красные. Видно, что не спал ночью. Совесть грызла. Я попыталась встретиться с ним взглядом, умоляющим. Помоги, пожалуйста. Ты же видишь, что творится. Он отвернулся. Волков заметил это.
— Сашка, ты чего как девка с кис? Жалко ее? Забудь. Она для нас инструмент, приманка, как червяк на крючке. Червяка тоже жалко, но рыбу же ловить надо.
— Григорьич, — сказал Сашка тихо, — может, хватит. Тигра так не возьмем, он боится. Давайте ее отпустим, уйдем отсюда.
Волков подошел к Сашке вплотную, посмотрел в глаза, сказал медленно, отчеканивая каждое слово.
— Сашка, если ты сейчас не заткнешься, я тебя к соседнему дереву привяжу, рядом с ней, и будете вдвоем тигра ждать. Понял?
Сашка сглотнул, кивнул, отступил. Волков повернулся ко мне.
— Ничего личного, — говорит, — просто бизнес. Ты не вовремя подвернулась. Не повезло тебе.
Он развернулся, пошел к выходу с поляны, остальные за ним. Сашка последним обернулся, посмотрел на меня. В глазах стыд, страх, жалость. Но он пошел за Волковым, потому что боялся больше, чем жалел. Они ушли, я снова одна.
День тянулся бесконечно. Солнце грело, снег таял, с деревьев капало. Я ловила ртом капли, хоть какая-то влага. Пить хотелось страшно. Я пыталась есть снег, который лежал на ветках рядом. Дотягивалась губами, откусывала кусочки. Во рту таял, холодный, безвкусный. К вечеру температура снова упала. Потеплевший снег замерз коркой. Стало скользко. Ноги разъезжались. Я повисала на цепях. Боль в запястьях становилась нестерпимой.
Я думала о тигре. Он придет снова. Обязательно. Я чувствовала это. Он вернется. Эта поляна – его территория теперь. Здесь пахнет его убитой самкой. Он будет приходить сюда, пока не разберется, что произошло. И я – часть этой картины. Непонятная, странная часть. Я не добыча и не враг. Я что-то среднее, что-то, что он пока не понял. Вопрос, поймет ли он меня раньше, чем я замерзну насмерть?
Темнело. Вторая ночь начиналась. Я была слабее, чем вчера. Голоднее, холоднее. Шансов меньше. Но я все еще была жива. Все еще боролась. И когда солнце скрылось за горами, когда тайга погрузилась в темноту, я услышала его снова. Шаги. Тяжелые. Мерные. Тигр возвращался.
Он пришел раньше, чем вчера. Едва стемнело. Наверное, ждал в кустах, пока зайдет солнце. Тигры – ночные охотники. День проводят в укрытии, а ночью выходят на промысел. Но этот тигр был не в промысле. Он искал. Я увидела его силуэт между деревьев. Огромный, полосатый. Он шел медленно, принюхивался. Останавливался, замирал. Слушал. Потом шел дальше. Вышел на поляну. Посмотрел на меня. Глаза желтые, не мигающие.
Я попыталась говорить. Тихо, хрипло. Не знаю, зачем. Может, звук человеческого голоса его остановит? Или, наоборот, разозлит?
— Тигр! – прошептала я. – Зверь! Я не враг. Я не убивала ее. Это не я.
Глупо, правда, разговаривать с хищником? Но мне нужно было говорить, иначе сошла бы с ума от тишины.
Тигр замер, насторожился. Слушает или готовится к прыжку. Секунд десять он стоял неподвижно, потом медленно, очень медленно пошел ко мне. Метр, полметра, двадцать сантиметров. Я закрыла глаза, ждала удара, клыков, боли. Ничего не произошло. Открыла глаза. Тигр стоял передо мной, морда на уровне моего лица. Он смотрел мне прямо в глаза. Я знала, что так нельзя. Прямой взгляд для хищника – это вызов. Но отвести глаза не могла. Мы смотрели друг на друга. Его глаза были не злые, не голодные. Они были грустные, пустые, потерянные.
Я поняла вдруг. Он тоскует. Ищет свою самку. Не может понять, где она. Чувствует запах крови, но не находит тела. Видит меня, чужое существо, на месте, где должна быть она.
— Зорька, – прошептала я. – Ее звали Зорька. Я знала ее. Мы наблюдали за ней три года. Она была красивой, сильной. У нее были тигрята, два малыша.
Тигр слушал. Или мне показалось. Может, просто стоял. Может, думал съесть меня или нет.
— Ее убили плохие люди, – продолжала я. – Те, кто меня привязал. Они убили ее из-за шкуры. Из-за денег. Я хотела остановить их. Не смогла. Прости меня.
Тигр дохнул. Горячий воздух обжег мое лицо. Пахло мясом, кровью, дикостью. Потом он отступил, обошел дерево, обнюхал опять клочки шкуры Зорьки, лег рядом с ними, положил морду на лапы и замер так. Лежал. Не спал, уши шевелились, глаза были открыты. Просто лежал.
Я не понимала, что происходит. Почему он не уходит? Почему не атакует?
Час прошел. Может, два. Тигр не двигался. Я тоже. Мы молчали. Потом он встал. Потянулся, как огромный кот. Зевнул. Пасть раскрылась, показав ряды острых зубов. Подошел ко мне снова. Понюхал мою руку. Лизнул. Язык у тигра шершавый, как наждачка. Прикосновение было горячим, влажным. Тигр лизнул еще раз.
Я замерла. Это конец? Он пробует меня на вкус? Но тигр только фыркнул, отвернулся, ушел в тайгу. Я осталась одна. Рука горела от его слюны. Кровь текла по пальцам, капала на снег. Но я была жива. Вторую ночь я прожила.
Утро третьего дня встретило меня галлюцинациями. Я видела маму. Она стояла на поляне, звала меня.
— Люся, идем домой. Чего ты тут стоишь?
Я пыталась объяснить, что не могу, что я привязана, но мама не слышала. Уходила, растворялась в воздухе. Потом видела Катю. Дочка играла в снегу, лепила снеговика, смеялась.
— Мама, смотри, какой!
Я хотела подойти, обнять ее. Не могла. Катя тоже исчезла. Я понимала, что это бред. Обезвоживание, переохлаждение. Мозг умирает. Еще день-два, и я окончательно свихнусь.