Пятничный вечер, очередь на заправку в таксопарке. Бензин льётся в бак, счётчик щёлкает, рация хрипит позывными. Тамара, тридцать четыре года, одна из немногих женщин-водителей в пермском парке, сидела за рулём «Волги» ГАЗ-24 и ждала, пока освободится колонка.
Диспетчер вызвала по рации:
— Четвёрка-семь, Тамара, вокзал Пермь-II, постоянная клиентка.
Тамара знала этот вызов наизусть. Лидия Сергеевна, жена инженера с «Камкабеля», ездила на вокзал каждую пятницу. Встречала кого-то или провожала — Тамара не спрашивала. Маршрут один: вокзал, потом улица Крупской, третий подъезд.
Лидия Сергеевна села на заднее сиденье. Пахло «Красной Москвой» — всегда одни и те же духи. В руках она держала треугольный пакет кефира, значит, забегала в молочный. Тамара тронулась. Обычно Лидия Сергеевна молчала всю дорогу, и сегодня тоже — смотрела в окно, где фонари расчерчивали сугробы жёлтыми полосами.
У подъезда расплатилась, взялась за ручку двери и вдруг сказала:
— Тамарочка, в следующую пятницу не надо. Я, наверное, больше не поеду.
— Заболели? — спросила Тамара.
— Не поеду, и всё. Хватит мне этих пятниц.
Дверца хлопнула. Тамара посмотрела, как Лидия Сергеевна вошла в подъезд, поправив платок на голове, и сбросила счётчик на ноль.
Через неделю Тамара взяла ночную смену. Витька, её сын-второклассник, остался у соседки бабки Мани — бывшей заводской кладовщицы, которая замечала всё и всех, но умела держать рот на замке.
Около полуночи Тамара стояла на площадке у ресторана «Кама». К машине подошёл мужчина в болоньевой куртке, лет тридцати, худой, с портфелем.
— На Крупскую, пожалуйста. Дом четырнадцать.
Тамара кивнула. Адрес она узнала сразу — тот самый дом, третий подъезд.
Ехали молча. Он мял в кармане мелочь — Тамара слышала, как монеты тёрлись друг о друга. На повороте у кинотеатра он вдруг спросил:
— А вы ведь Лиду Сергеевну возите? Она рассказывала — женщина за рулём, редкость.
— Вожу, — ответила Тамара коротко.
В зеркало заднего вида она видела его лицо. Он не ехал домой. Он ехал к чужой жене.
— Не говорите ей, что я на такси. Скажет — деньги на ветер.
Тамара остановила у подъезда. Он расплатился — рубль двадцать, — вышел и быстро поднялся по ступенькам. Свет в окнах третьего этажа зажёгся через минуту.
Аркадий, напарник Тамары, сорок один год, сменщик по той же «Волге», заметил перемену первым. Они работали посменно: Тамара — день, Аркадий — ночь. Теперь Тамара стала отдавать ему пятничные вечера, а себе забирать ночные.
При пересменке Аркадий разлил чай из термоса в две крышки. Пачка индийского со слоном лежала на приборной панели.
— Тома, ты чего крутишь? Ночные — это мои, у тебя пацан дома один.
— Маня сидит с ним, всё нормально.
— Нормально — это когда мать дома, а не когда мать по городу катает.
Тамара отвернулась к лобовому стеклу. Аркадий отхлебнул чай, обжёгся, выругался тихо.
— Тома, я того инженера сам подвозил. До Перми-II, утренний на Кунгур. Он не муж Лидии Сергеевны. А Кунгур — это гарнизон. Гарнизон, где твой мужик служит.
Она молчала.
— Тома, ты либо скажи, что не моё дело, либо давай я хоть Витьку по вечерам забирать буду. Но мне не ври.
— Не твоё дело, — сказала Тамара.
— Ладно, — Аркадий закрутил термос. — Витьку всё равно заберу.
Бабка Маня поймала Тамару на лестничной площадке в четвёртом часу ночи. Стояла в халате и тапочках, руки скрещены на груди.
— Витька у меня, спит.
— Спасибо, Мань. Я сейчас заберу.
— Погоди. Звонили из гарнизона. Ну, не сам он звонил — сослуживец через жену передал. В субботу приедет.
— Кто приедет?
— Муж твой приедет, Тамара. Без предупреждения.
Тамара прислонилась к стене. Дверной звонок у Мани за спиной чуть гудел — контакт барахлил.
— Мань, он что-нибудь ещё говорил?
— А он и не говорил. Он приказал: ждать.
Тамара поняла: кто-то из гарнизонных жён видел Лидию Сергеевну, видел инженера, заметил пермскую таксистку, которая их возит. Всё сошлось — и все следы вели к ней.
Тамара вышла замуж в семьдесят седьмом. Заявление подавали за месяц, платье шила мамина знакомая портниха со швейной фабрики. Свадьбу гуляли в заводской столовой, «горько» кричали раз двадцать, пока Тамаре не стало стыдно за красные щёки. Гости подарили два комплекта постельного белья и сервиз «Мадонна», который до сих пор стоит за стеклом в серванте. Каждое утро, проходя мимо, Тамара видела белый фарфор — ни одна чашка не разбита за шесть лет. Как будто и брак такой же: целый снаружи, а внутри пусто, никто не пьёт из этих чашек.
Субботнее утро, Пермь-II. Перрон в инее, репродуктор объявил прибытие пригородного из Кунгура. Тамара стояла у края платформы в рабочей куртке — не успела переодеться после смены. Аркадий привёз её на вокзал и остался в машине.
Поезд подошёл, выдохнув пар, пахнущий горелым углём. Из третьего вагона вышел муж — в шинели, с вещмешком. Из пятого — тот самый инженер в болоньевой куртке. Они не знали друг друга. Но Тамара видела обоих одновременно — мужа слева, инженера справа, десять метров между ними и она посередине.
Инженер заметил её. Потом заметил офицера рядом. Его шаг замедлился. Он остановился у вагона, посмотрел мимо, будто вышел подышать.
Муж взял Тамару за локоть. Пальцы крепкие, привычные.
— Пошли, машина где?
— Там, — Тамара кивнула в сторону выхода.
Она обернулась. Инженер стоял у вагона. Ледяная крошка хрустела под каблуками мужа. Репродуктор снова загудел.
Аркадий в это время вышел из машины покурить. Встал у края перрона, достал сигарету, не прикурил. Он видел всё: офицера, Тамару, инженера в десяти метрах друг от друга. Трёх человек, между которыми тянулись провода, и Тамару — как коммутатор, который не знает, какую линию замкнуть.
Позже, при пересменке, Аркадий сказал ей:
— Я тебя тогда на перроне увидел — и подумал: вот человек, который всех развозит, а сам не знает, куда ехать.
Тамара ничего не ответила. Держала руль и смотрела прямо.
Муж провёл дома выходные. Не спросил ничего — только смотрел внимательно. Витька показывал ему тетрадку по математике, муж хвалил ровным голосом. За ужином ели картошку с тушёнкой, Тамара поставила тарелки из обычного набора, не из «Мадонны». Муж заметил, но промолчал. В воскресенье починил кран на кухне, подтянул дверную ручку. В понедельник утром уехал обратно в гарнизон.
Тамара вышла в обычную смену. Села за руль, включила рацию. На сиденье лежал термос с чаем и записка, написанная крупным почерком Аркадия: «Четвёрка-семь, ты в порядке».
Тамара не заплакала. Она завела мотор и поехала на первый вызов. Город не ждёт. Витька после школы придёт к Мане. Это её жизнь, и она сама выбрала в ней остаться.
…Иногда, вспоминая то утро, она видела одну и ту же картинку: поезд тронулся, а она стояла на перроне и считала вагоны.
Я не уехала с тем поездом. Но каждую пятницу, проезжая мимо вокзала, я сбавляла скорость — просто так, на секунду.
А вы когда-нибудь жалели, что не сели в тот поезд — не уехали, не решились, остались? Расскажите в комментариях — было ли у вас такое, что правильный выбор потом казался самым трудным?