Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф
На кладбище я оказалась в два ночи. Цель — астры на бабкину могилу. Звучит как анекдот? Ну да. Как плохой фильм — да и то. Только астры здесь были настоящие, живые даже, куплены у входа в метро за сто двадцать рублей, и бабка — она тоже была настоящей, потому что умерла в марте, и это не метафора, чёрт. Плюс дождь. Не сильный, не настоящий, а такой — мелкий, гадкий, висящий в воздухе, не падающий, а просто впитывающийся во всё: в волосы, в куртку, в кожу, в этот идиотский пакет с цветами.
Митинское кладбище огораживает невысокий забор. Перелезть — минутное дело; считать порванный карман и содранную коленку я не стала. Просто не считала.
Темнота.
Не из фильма — из жизни. Плотная, совсем не декоративная, с привкусом мокрой земли и ещё чего-то, что я не умела называть словами. Фонарик в телефоне резал её — да, резал, как скальпелем, и кресты, оградки в этом луче выглядели ровно как в кино. Чёрт.
Участок семнадцать, ряд четыре. Я это помнила, как помнят номер паспорта; помнила май, маму, её молчание, как она курила и говорила, что бросила пять лет назад (вранье, конечно, давно уже закурила); помнила нашу потом машину, молчание ещё минут сорок, может, тридцать.
— Астры в феврале — это сильно.
Голос откуда-то справа; спасибо, не из-за спины. Я вздрогнула, но кричать не стала — гордость, знаешь ли. Внутри что-то прыгнуло, упало, как кот со стола; неловко, больно, неуместно.
Он стоял в пяти метрах: высокий, в чёрной куртке, фонарь в руке — не фонарик, а именно фонарь, старый, почти керосиновый на вид, хотя батарейки, наверное. Другой рукой — термос. Синий. На нём наклейка. Облезлый. Пикачу. Серьёзно?
Сторож.
— Кто ты? — спросила я, хотя понимала.
— Тот, кто тут работает. А ты — вот это интересный вопрос.
Тридцать пять лет? Может, тридцать? Может, сорок — фонарь меняет лицо, делает его текучим, непостоянным; скулы то видны, то нет, глаза блеск отражают, но чей это блеск — смех, интерес, просто свет — понять нельзя. Волосы тёмные, коротко; нос с горбинкой. Красивый? Нет. Совсем не красивый. Но смотреть можно — одно из тех лиц, на которое глаз липнет, хотя особенного в нём ничего нет.
— К бабушке пришла, — сказала я и тут же услышала себя.
Он хмыкнул. Не смеялся — именно хмыкнул, выдохом одним, уголок рта дёрнулся.
— В два часа ночи. С цветами. Через забор.
— Калитка закрыта была.
— Она всегда закрыта. Для этого — часы работы.
Молчание. Дождик делает свою работу — мелкая, монотонная, всем плевать ему. Ворона где-то каркнула; в два ночи, серьёзно? Но это кладбище. Свои тут правила.
— Чай пить будешь?
Я сказала да.
Сторожка у северного входа: кирпичная, маленькая, окно одно, дверь, которая скрипит так, что хочется извиниться. Соседей, правда, извинения слышать не будут — все мёртвые. Внутри: стол, стул, раскладушка, чайник электрический (термос для обходов, выходит), книги; куча книг — Маркес, Сарамаго, Бродский какой-то в мятом переплёте, руководство по розам.
— Миша. Михаил по паспорту, но меня по паспорту никто давно не зовёт.
— Лена.
— Лена, которая лазает через заборы кладбищ в феврале.
— У всех — свои хобби. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!
#ночной_сторож #кладбище #запретная_романтика #ночная_встреча #тёмная_романтика #тайна #одиночество #притяжение