Знаете, что самое обидное? Даже не то, что она меня кинула. А то, что я сама, своими руками, этот гвоздь себе в крышку гроба заколачивала. Восемь лет. Я ремонт делала. Понимаете? Я, дура, стены там красила. Для чужой тёти.
Ладно. Давайте по порядку. Только я, кажется, начну плакать. Или смеяться. Не знаю.
Восемь лет назад мы с Сережей, с мужем моим, въехали к ней. К Вере Павловне, свекрови. Квартира у неё большая, трёшка, в центре, досталась от мужа, который умер. Она нам тогда так ласково сказала: «Ребятки, живите, конечно. Я уже старая, мне одной скучно. А квартира всё равно Сереже достанется, вы не думайте. Я её приватизирую на себя, а потом завещаю или подарю внуку, Сашке. Чтобы всё по-честному было, по закону».
Я тогда ещё обрадовалась. Своё жильё — это святое. Мы свою двушку продали, чтобы долги Сережины покрыть (дура, опять), и въехали к ней. С условием: ремонт мы делаем за свой счёт. И мебель новую покупаем. Чтобы нам жилось хорошо. И ей, конечно, тоже. Мы ж одна семья.
И что вы думаете? Я кухню новую поставила. Итальянский гарнитур, между прочим. Я пол ламинатом застелила, сама, на коленях, потому что на мастера денег уже не хватало. Я ванну перестелила плиткой, всю, до последнего уголка. Потому что верила. Это же для сына моего, для Сашки. Для нашей семьи.
А Вера Павловна сидела в кресле и кряхтела: «Ой, молодец, Танечка, золотые руки. Внуку моему будет где развернуться». И конфетку мне давала, как собачке за трюк.
Серёжа? А что Серёжа... Он у неё под каблуком всю жизнь. «Мама сказала, мама обещала». Он вообще в эти бумажки не вникал. Он мужик хороший, работящий, но как ребёнок. Скажешь «надо» — сделает. А думать — это я должна. Я всегда думала.
И вот, восемь лет пролетело. Сашка в школу пошёл. Ремонт наш уже, конечно, местами облупился, но держится. И тут как гром среди ясного неба. Вера Павловна собирает «совет в Филях». Садится в центр комнаты, на моём новом диване, и заявляет:
— Дети, я тут подумала. Квартиру я подарила Леночке.
Леночка — это дочь её старшая, тётка противная, которая появлялась раз в году с коробкой зефира и убегала, потому что у неё «своя жизнь». Живёт в области, в хрущёвке, но с видом на перспективу.
Я сначала даже не поняла. Думала, ослышалась. Переспросила: — В смысле, подарили?
— В прямом, — говорит, — Леночка теперь хозяйка. А вы, если хотите, можете у неё снимать. Она не против. Рыночную цену, конечно, но со скидкой, как родственникам.
У меня внутри всё оборвалось и упало куда-то в желудок. Холодно так стало, до тошноты. Я на Сережу посмотрела. Он сидит, как воды в рот набрал, глаза в пол.
— А как же Сашка? — спрашиваю. — Как же вы обещали? Внуку? Я же тут... Я же ремонт... Я восемь лет...
— Тань, не выдумывай, — свекровь брови подняла. — Какой ремонт? Ты для себя делала, тебе же и жилось хорошо. А квартира моя, что хочу, то и делаю. Леночка — дочь, а ты кто? Ты мне кто, Тань? Невестка. Сегодня есть, завтра нет. А Леночка навсегда.
И смотрит на меня так ласково, с прищуром. «А я, значит, тебе никто?» — спросила я тогда. Она только плечами пожала.
Я...