Вячеслав Иванович Иванов (1866 - 1949) – одна из ключевых фигур русского символизма. Поэт-учёный, филолог-классик, теоретик искусства и религиозный мыслитель, он соединил в своём творчестве глубины античной культуры, славянофильские идеи и философские искания Серебряного века. В этом году мы отмечаем его 160-летие.
Путь символиста
Вячеслав Иванов появился на свет, когда его матери было уже 42 года, а отцу – 50. Причина столь позднего брака объяснялась просто: овдовев, Иван Евстихиевич Иванов сделал предложение Александре, подруге покойной жены, к тому времени считавшейся старой девой. «Отец мой был из нелюдимых/ Из одиноких – и невер», – писал поэт. Мать была поклонницей славянофильства и немецкой культуры и много занималась единственным сыном: «я унаследовал черты душевного склада матери. Она оказала на меня всецело определяющее влияние. Я страстно ее любил и так тесно с нею сдружился, что ее жизнь, не раз пересказанная мне во всех подробностях, стала казаться мне, ребенку, пережитою мною самим».
Мать была очень набожной женщиной, а отец под конец жизни увлёкся атеистической литературой, посему на глазах у детей в семье нередко происходили теологические споры. Во время болезни отца у юного Вячеслава было видение старца в рясе. Вскоре после смерти мужа Александра Дмитриевна гадала на сына по Псалтири, и выпавшие строки убедили её в поэтическом предназначении Вячеслава.
И груду вольнодумных книг
Меж Богом и собой воздвиг...
И все в дому пошло неладно:
Мать говорлива и жива,
Отец угрюм, рассеян, жадно
Впивает мертвые слова —
И сердце женское их ложью
Умыслил совратить к безбожью.
Напрасно! Бредит Чарльз Дарвин;
И где ж причина всех причин,
Коль не Всевышний создал атом?
Апофеоза «протоплазм»
Внушает матери сарказм:
Назвать орангутанга братом —
Вот вздор! Мрачней осенних туч,
Он запирается на ключ.
(Автобиографическое письмо С.А.Венгерову)
Александра Дмитриевна полностью сосредоточилась на воспитании сына: наняла преподавателей иностранных языков, а также приучила его к ежедневному чтению Евангелия. Они вместе совершали паломничества по московским святыням и читали западную классику, в частности Сервантеса и Диккенса. Мать оберегала Вячеслава от общения со сверстниками, считая их дурно воспитанными. В 9 лет Иванов поступил в престижную Первую Московскую гимназию. Несмотря на болезни в первый год, он быстро стал лучшим учеником. В это время он увлёкся Шиллером, а его детская религиозность достигла пика.
Из-за непростого материального положения семьи с 13 лет Вячеслав начал давать частные уроки, а также самостоятельно выучил древнегреческий. Гимназическое начальство считало его вундеркиндом: его сочинения читались как образцовые, а к его переводам с греческого обращались за консультациями. Кульминацией этого периода стало 6 июня 1880 года, когда 14-летний гимназист присутствовал на открытии памятника Пушкину. На торжественном заседании он увидел Достоевского и Тургенева. После этой встречи поэт увлёкся творчеством Достоевского навсегда.
Видимо, теологические «распри» родителей дали свой плод в подростковой возрасте: в 15 лет Иванов осознал себя «крайним атеистом и революционером». Убийство Александра II и казнь народовольцев привели к чтению радикальной литературы, конфликтам с матерью и одноклассниками. Пик исканий пришёлся на выпускной класс, когда вместе с другом А. Дмитриевским он перевёл Софокла и написал поэму «Иисус» в революционном духе, а также пережил глубокий кризис, едва не закончившийся самоубийством.
О, мой народ! Чем жертвовать тебе?
Чего молить? Не новых приношений
В отчаяньи возросших поколений!...
Окончив гимназию с золотой медалью, Иванов поступил на историко-филологический факультет Московского университета. На первом курсе они с другом посещали лишь избранные лекции – Ключевского, Герье и Виноградова. Иванов получил премию за латинское сочинение и работу по греческому языку, а также выиграл двухгодичную стипендию. Вскоре состоялась скоропалительная свадьба с сестрой друга Дарьей Дмитриевской. С ней вместе Вячеслав отправился в Берлин, чтобы там продолжить образование под руководством выдающегося историка Теодора Моммзена. Диссертация о налогах в Римской империи, написанная на латыни, была принята Моммзеном в целом хорошо, однако устный экзамен Иванов так и не держал. В общей сложности около восемнадцати лет Иванов провёл в Европе, посвящая время научным занятиям и путешествиям: подолгу жил в Италии, бывал в Греции, Швейцарии, Англии.
1896 год стал переломным благодаря знакомству в Париже с Владимиром Соловьёвым, который стал его духовным наставником. «Он был и покровителем моей музы, и исповедником моего сердца», – вспоминал Иванов после смерти учителя.
В Риме Иванов встретил дальнюю родственницу Пушкина, литератора Лидию Зиновьеву-Аннибал – женщину, которой суждено было стать его второй женой, музой и спутницей на многие годы. Разрыв с Дарьей Михайловной и скандальный развод, а после венчание с Лидией Дмитриевной в маленькой итальянской церквушке – это крайне запутанная и драматическая история, которая могла бы вполне лечь в основу драмы. В Россию Иванов вернулся сложившимся поэтом с первым сборником «Кормчие звезды» (1903), про который Брюсов написал: «Книга Вячеслава Иванова странно не похожа на обычные русские “сборники стихотворений”. Словно автор жил где-то на одиноком острове, вне наших ежедневных литературных дрязг, вне наших базарных криков: “декадент? — не декадент?”».
Иванов выступает как теоретик символизма, развивая идеи «соборности», «дионисийства» и мифотворчества под влиянием Ницше и немецких романтиков. Второй сборник «Прозрачность» (1904) принёс ему славу «мага» и «мистагога». В стихах этого периода он призывал:
Познай себя. Свершается свершитель,
И делается делатель. Ты – будешь.
„Жрец" нарекись и знаменуйся: „Жертва".
Се действо – жертва. Всё горит. Безмолвствуй.
Но стихов было недостаточно. Надо было организовать вокруг себя настоящий круг единомышленников, почувствовать себя центром этого общества…
«Мифотворец на Башне»
В 1905 году Вячеслав Иванов с женой поселились в Петербурге и превратили квартиру на Таврической улице в легендарную «Башню» – литературно-философский салон, ставший центром притяжения интеллигенции. На протяжении семи лет здесь проходили «Ивановские среды», вошедшие в историю Серебряного века как место, где формировались новые взгляды на культуру и символизм и которое до сих пор окутано ореолом мифов и воспоминаний. Там собиралась творческая элита своего времени: Константин Бальмонт, Фёдор Сологуб, Николай Гумилёв, Андрей Белый, Михаил Кузмин, Валерий Брюсов, Велимир Хлебников... Александр Блок впервые прочитал там «Незнакомку», в «Башне» состоялся дебют Анны Ахматовой. «Мифотворцем на башне» назвал Иванова Иннокентий Анненский. «Он был попович и классик, Вольтер и Иоанн Златоуст (…) с эрудицией, блеском петраркизма и чуть-чуть славянской кислогадостью и ваточностью всего этого эллинизма. Было и от итальянского Панталоне, и от светлой личности, но, конечно, замечательное явление», – вспоминал поэт М. Кузмин.
Пришелец, на башне притон я обрел
С моею царицей – Сивиллой,
Над городом-мороком – смурый орел
С орлицей ширококрылой...
Круглая угловая комната с окнами, выходящими на Таврический сад, действительно напоминала башню – и по форме, и по той особой отрешённости от мирской суеты, которая царила здесь по ночам, как раз когда проходили встречи. Первая встреча состоялась 7 сентября 1905 года – всего через два месяца после переезда Ивановых в Петербург. Диспутами руководил председатель – чаще всего эту роль исполнял философ Николай Бердяев. Обсуждали всё – от искусства и мистики до социализма. После жарких споров читали стихи. Эти собрания довольно быстро потеряли камерный характер, и вскоре «среды» превратились в многолюдные литературные сходки. «Лидия Дмитриевна, любившая хитоны и пеплумы, красные и белые, предпочитала диванам и креслам ковры, на которых среди подушек многие группировались и возлежали. Помню, так было при приезде Брюсова, который, сидя на ковре в наполеоновской позе, читал свои зловещие стихи, и свет был притушен», – вспоминал художник М. Добужинский.
В октябре 1907 года Лидия Зиновьева скоропостижно скончалась. Трагедия перевернула жизнь поэта. Он писал о своём горе до самой смерти, и один из последних сонетов, завершённый за день до кончины в 1949 году, кончался словами:
...И надвое, что было плоть одна,
Рассекла смерть секирой беспощадной.
Собрания «башни» возобновились только осенью 1908-го – уже в ином составе, с иной атмосферой. Тем временем весь бомонд обсуждал новую страсть поэта – его приёмную дочь Веру, с которой Иванов в итоге сочетался законным браком.
Осенью 1909 года функции «сред» окончательно перешли к заседаниям Общества ревнителей художественного слова, а в 1910 году там был создан «Башенный театр» под руководством Всеволода Мейерхольда. Поэт и критик С. Маковский справедливо писал: «почти вся наша молодая тогда поэзия, если не “вышла” из Ивановской “башни”, то прошла через неё».
Иванов и революция
«Мы чувствуем, что жизнь нас творит, а не мы творим жизнь. Отсюда ощущение рока», – писал Иванов после Октябрьской революции, которую за год до этого называл «спасительной операцией», предотвратившей «заражение крови». Вячеслав Иванович также участвовал в конкурсе на гимн с «Хоровой песнью новой России». Он придавал политике мистический смысл: земельный вопрос обсуждал как дело архангела, а истинную революцию мыслил религиозным «порывом к инобытию». Русскую революцию противопоставлял французской, утверждая, что вместо «Декларации прав человека» она возродила догуманистический, архаический миф Древней Греции.
Пытаясь найти пути сотрудничества с новой властью, Иванов обращается к хорошо знакомому со времён «Башни» Анатолию Луначарскому, наркому просвещения РСФСР, и в мае 1918 года поступает на службу в Наркомпрос. Однако, в 1919 году происходит очередная трагедия – умирает третья жена поэта, тридцатилетняя Вера, после чего Иванов уезжает в Баку, чтобы уже больше никогда не возвращаться в российские столицы.
Как истинный просветитель Иванов, возглавив кафедру классической филологии в Бакинском университете, воспринимал свою работу как миссию. Бесплатные занятия на историко-филологическом факультете он проводил по вечерам, а также читал публичные лекции, вёл занятия в драматическом техникуме, участвовал в некрасовском юбилее, а в январе 1923 года выступил с лекцией о Вагнере на премьере «Лоэнгрина».
Ещё в мае 1921 года он представил доклад, который лёг в основу докторской диссертации о Дионисе и ранних формах греческой религии, которую Иванов, наконец, успешно защитил, получив степень доктора наук.
«Родине верен я, Рим родиной новою чту»
«Я еду в Рим, чтобы там жить и умереть», – пишет поэт, покидая СССР. Официально в 1924 году Иванов был отправлен Наркомпросом в командировку в Италию с обширной программой: завершить переводы Эсхила и Данте, исследовать античные религию и драматургию, участвовать в Венецианской биеннале в качестве советского представителя и содействовать открытию Русского института археологии, истории и искусствоведения. Посланник СССР должен был содействовать развитию культурного диалога между СССР и европейскими государствами.
Первое, что Иванов написал по прибытии в Италию, – цикл «Римские сонеты» (1924), полный юношеского восторга перед красотой Вечного города. Его поэтический голос обретал новую ясность:
Вижу вас, божественные дали,
Умбрских гор синеющий кристалл!..
Иванов постепенно отходил от изначальных целей визита. В 1926 году в соборе Святого Петра он присоединился к католической церкви. Тогда же он начал преподавать иностранные языки и читать лекции по русской литературе в Павийском университете. В 1927 году к нему приезжал философ-экзистенциалист Мартин Бубер, с которым поэт состоял в переписке. Вплоть до 1943 года Иванов преподавал церковнославянский язык в Папском восточном институте, а также читал лекции о русской литературе. В 1941–1945 годах он участвовал в работе Литургической комиссии и по заказу Конгрегации Восточных церквей Ватикана подготовил введение и примечания к Деяниям и Посланиям апостолов, а также к Откровению Иоанна Богослова; в 1948–1949 годах – введение и примечания к Псалтири.
В эти годы рядом с поэтом находилась новая муза – Ольга Шор, искусствовед и философ, сыгравшая исключительную роль в сохранении наследия Вячеслава Иванова. Её знакомство с Ивановым произошло ещё в Москве летом 1924 года, когда поэт готовился к отъезду в Италию. В течение трёх последующих лет Шор была его официальным представителем в СССР: занималась изданием книг, защитой авторских прав и пересылкой стипендии, а затем переехала в Италию. Их духовная близость определялась глубоким мировоззренческим родством: Шор разрабатывала собственную философскую систему – «мнемологию», учение о памяти как онтологической силе единения, что оказалось созвучно поэзии Иванова, для которого тема памяти была центральной.
В 1928 году Иванов начал работу над главным трудом поздних лет, которую исследователи называют «русской Илиадой» – «Повестью о Светомире царевиче». В этом произведении разворачивается в некотором роде альтернативная история Древней Руси – история, какой она могла бы быть, но не случилась в реальности.
В годы войны, в 1944 году, он создал «Римский дневник», где есть и воспоминания, и боль за происходящее:
Рассказать – так не поверишь,
Коль войны не пережил...
Всё, чего мы натерпелись,
Как под тонкий перезвон
Что ни день каноны пелись
Безыменных похорон...
Там же – тоска по навсегда утраченной родине:
Густой, пахучий вешний клей
Московских смольных тополей
Я обоняю в снах разлуки
И слышу ласковые звуки
Давно умолкших окрест слов,
Старинный звон колоколов...
После смерти поэта в 1949 году Ольга Шор посвятила себя увековечению его памяти: завершила «Повесть о Светомире царевиче» и начала издание четырёхтомного собрания сочинений Иванова в Брюсселе, для которого создала обширную биографию-предисловие.
Значение поэзии Иванова для современного читателя не исчерпывается историко-литературным интересом. Его виртуозные переводы античных авторов и далее Петрарки, Байрона, Бодлера стали образцом филологической точности и поэтического мастерства.
Подробно познакомиться с творчеством поэта и мыслителя можно на сайте Исследовательского центр Вячеслава Иванова в Риме.
Вячеслав Иванов, перешедший в католичество, обрёл последний приют на Римском некатолическом кладбище – не это ли противоречие снова подтверждает и подводит итог всей его противоречивой и загадочной жизни, полной контрастов?