— Твоя сестра вылила на себя полфлакона моих французских духов за тридцать тысяч! Да я эти духи год берегла! Я выставила её за дверь, пусть идет красуется на улице! Не пущу обратно, пока не вернет деньги за мои духи! — заявила Марина мужу, едва тот успел перешагнуть порог квартиры и звякнуть ключами о тумбочку.
Слова эти прозвучали не как жалоба, а как выстрел в упор. Марина стояла в узком коридоре, скрестив руки на груди, и сжимала в побелевших пальцах пустой стеклянный флакон с золотистой крышкой. От неё, от стен, от вешалки с одеждой — отовсюду исходил густой, удушливый, почти осязаемый аромат сандала, мускуса и чего-то приторно-сладкого. В малых дозах этот запах был изысканным и манящим, но сейчас, в концентрации химической атаки, он вызывал мгновенный спазм в горле и резь в глазах.
Сергей замер, так и не расстегнув молнию на куртке. Он устало моргнул, пытаясь переварить услышанное. После двенадцатичасовой смены в цеху его голова гудела, как трансформаторная будка, и меньше всего на свете ему сейчас хотелось вникать в бабские разборки. Он шумно втянул носом воздух и тут же закашлялся, поморщившись.
— Ты че орешь с порога? — глухо спросил он, вытирая нос тыльной стороной ладони. — У нас парфюмерный завод взорвался, что ли? Дышать нечем.
— Это твоя Оленька постаралась, — процедила Марина, делая шаг назад, чтобы не вдыхать запах рабочей куртки мужа, который смешался с ароматом дорогущих духов, создавая тошнотворную смесь. — Я вышла в магазин за хлебом. Меня не было пятнадцать минут. Прихожу — а она сидит перед моим трюмо, вся сияет, и поливает себя, как из брандспойта. Говорит: «Ой, Марин, а я хотела проверить, стойкие или нет».
В этот момент в железную дверь за спиной Марины глухо ударили. С той стороны, с лестничной клетки, донеслось приглушенное мычание и неразборчивые крики.
Сергей перевел взгляд с жены на дверь, потом обратно. Его брови медленно поползли вверх, а лицо начало наливаться тяжелой, недоброй краской.
— Погоди... — он понизил голос, и в нем зазвучали угрожающие нотки. — Ты серьезно? Ольга там? В подъезде?
— Там, — кивнула Марина, не опуская глаз. — И будет там сидеть, пока не переведет мне на карту тридцать тысяч рублей. Или пока не отдаст наличными. Мне все равно.
— Ты больная? — Сергей сделал шаг к жене, нависая над ней всей своей массой. — Ты выгнала мою сестру на лестницу из-за какого-то пузырька? Там же люди ходят, соседи! Баба Маша с первого этажа, Витька с третьего. Ты меня перед всем домом позоришь!
— Меня не волнует баба Маша! — голос Марины стал жестче, в нем звенела сталь. — Меня волнует, что в мой дом приходит человек, который не знает слова «нет». Я эти духи, Сережа, искала полгода. Я откладывала с премий, я экономила на обедах, чтобы купить этот флакон! Это коллекционное издание, их больше не возят! А твоя сестра решила, что это освежитель воздуха!
Стук в дверь стал настойчивее, теперь к нему добавился звон — видимо, Ольга пинала металл ногой.
— Открывай, — рявкнул Сергей, хватаясь за ручку замка.
— Не смей, — Марина вцепилась в его рукав. — Сначала деньги. Пусть она поймет, что вещи стоят денег. Что нельзя брать чужое!
Сергей грубо стряхнул её руку, словно назойливое насекомое. Он смотрел на жену с такой смесью брезгливости и непонимания, будто впервые видел её.
— Ты мелочная, жадная баба, Марин, — выплюнул он ей в лицо. — Тридцать тысяч... Да хоть миллион! Это всего лишь вонючая вода! Спирт с отдушкой! А там, за дверью — живой человек. Родная кровь. Она приехала в гости, а ты устроила концлагерь. «Верни деньги», «не пущу»... Ты себя слышишь вообще? Это жлобство, Марин. Натуральное деревенское жлобство.
— Жлобство — это приходить в чужой дом и гадить хозяевам на голову, — парировала Марина, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Обида, горькая и соленая, подступила к горлу. Он снова не слышал её. Для него её желания, её маленькие радости были просто «вонючей водой», блажью, не стоящей и ломаного гроша. — Если для тебя это «просто вода», то достань из кошелька тридцать тысяч и отдай мне. Прямо сейчас. И запускай свою драгоценную сестру.
Сергей заскрипел зубами. Он знал, что таких свободных денег у них сейчас нет — всё уходило на кредит за машину и ипотеку. Но признать правоту жены значило проиграть.
— Я с тобой потом поговорю, — буркнул он, отворачиваясь. — Счетоводша хренова. Устрою тебе дебет с кредитом.
Он решительно повернул задвижку замка. Щелчок механизма прозвучал в тишине коридора оглушительно громко, словно лопнула последняя струна терпения. Марина отступила к стене, прижимая пустой флакон к груди, как единственное доказательство своей правоты. Она знала, что сейчас произойдет, и знала, что этот вечер станет началом конца.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Ольга. Вид у неё был воинственный и жалкий одновременно: растрепанные волосы, размазанная по щекам косметика и спортивный костюм, который трещал по швам на её пышной фигуре. Но страшнее всего был запах. Если в квартире он просто висел в воздухе, то от Ольги разило так, что у Марины заслезились глаза. Казалось, золовка искупалась в чане с парфюмом.
— Ну наконец-то! — взвизгнула Ольга, вваливаясь в квартиру и чуть не сбив Сергея с ног. — Я думала, я тут околею! Сереж, твоя психованная меня реально закрыла! Представляешь?!
Она победно посмотрела на Марину, и в её взгляде не было ни капли раскаяния — только торжество и злобная радость от того, что «тяжелая артиллерия» в лице брата прибыла.
Ольга вошла в квартиру не как провинившаяся школьница, а как хозяйка, которую по недоразумению заставили ждать у порога собственной усадьбы. Вместе с ней в прихожую вплыло густое, маслянистое облако аромата. Те самые ноты сандала и ириса, которые в микроскопических дозах казались Марине верхом изысканности, сейчас, в такой чудовищной концентрации, превратились в удушливый газ. Запах был плотным, липким, он забивал легкие и оседал горьким привкусом на языке.
Марина инстинктивно прикрыла нос ладонью, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Ей казалось, что она попала в эпицентр взрыва на химическом комбинате.
— Ну и холодина там, в подъезде! — громко возмутилась Ольга, стягивая кроссовки и швыряя их в угол, прямо на чистый коврик. — Ты, Марин, вообще без сердца. Родню морозить из-за какой-то воды. У меня, может, почки больные!
Сергей, который до этого момента стоял с видом грозного защитника, вдруг поморщился. Даже его прокуренные легкие не выдержали этой парфюмерной атаки. Он кашлянул, отводя глаза, но позиций сдавать не собирался.
— Проходи на кухню, Оль, — буркнул он, стараясь дышать ртом. — Сейчас чайник поставлю. Согреешься.
Марина молча наблюдала, как золовка, шурша синтетическим костюмом, протискивается мимо неё. Ольга специально задела её бедром, обдав новой волной удушающего амбре. В этом запахе смешались высокая французская парфюмерия, дешевый дезодорант и запах немытого тела, который духи не могли скрыть, а лишь гротескно подчеркивали.
— Форточку открой, — бросила Марина мужу, чувствуя, как начинает пульсировать висок. — Иначе мы здесь все задохнемся. Это не квартира, это газовая камера.
— Не начинай, — огрызнулся Сергей, но все же потянулся к окну на кухне, распахнув его настежь. — Оля просто хотела приятно пахнуть. Для брата старалась, между прочим. Я с работы пришел, она хотела встретить по-человечески, нарядная, душистая. А ты...
Ольга уже вольготно расположилась на угловом диванчике, закинув ногу на ногу. Она выглядела абсолютно довольной собой. На столешнице, рядом с сахарницей, лежала её косметичка, из которой торчали тюбики и кисточки, явно тоже позаимствованные у Марины, но та решила пока промолчать об этом, чтобы не сорваться на крик.
— Вот именно! — подхватила золовка, хватая со стола печенье и громко откусывая. Крошки посыпались на пол. — Я, может, хотела, чтобы Сережке приятно было. А у тебя, Марин, этих флаконов в спальне — как в магазине. Жаба тебя душит, да? У богатых свои причуды. Подумаешь, пшикнула пару раз! У нас в семье принято делиться. Мы с братом всегда всё пополам делили, да, Сереж?
— Да, — кивнул Сергей, ставя чайник на плиту. Он старательно избегал встречаться взглядом с женой. — У нас, Марин, не так, как у вас, городских куркулей. У нас последнее отдадут, если надо. А ты за пузырек удавишься.
Марина стояла в дверном проеме кухни, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни. Ей казалось, что стены её собственной квартиры, за которую она платила половину ипотеки, сжимаются, выталкивая её прочь.
— Ты не пшикнула пару раз, Оля, — сказала Марина ледяным тоном, стараясь сохранять остатки самообладания. — Ты вылила на себя пятнадцать миллилитров эссенции. Это концентрация, от которой у нормального человека мигрень начнется через пять минут. Ты испортила вещь. И ты нарушила мои границы. В моем доме нельзя брать мои вещи без спроса.
Ольга закатила глаза, демонстративно тяжело вздохнув.
— Ой, какие мы нежные! «Границы», «эссенция»... Слова-то какие умные выучила. Сереж, она у тебя всегда такая душная или только по праздникам? Я к брату приехала, понимаешь? К брату! А дом брата — это и мой дом тоже. Мы родная кровь. А ты здесь, по сути, просто живешь с ним. Жена — не стена, подвинется, как говорится.
Сергей хохотнул, доставая чашки. Ему понравилась шутка.
— Вот видишь, Марин, учись проще быть. Олька дело говорит. Вещи — это тлен. Сегодня есть, завтра нет. А отношения человеческие беречь надо.
В этот момент Ольга потянулась к полке над столом, где стоял тюбик дорогого увлажняющего крема для рук, который Марина привезла из последней командировки. Не спрашивая разрешения, золовка схватила его, открутила крышку и выдавила на ладонь огромную, жирную кляксу, размером с грецкий орех.
— А то руки на холоде обветрились, пока твоя жена меня мариновала, — пояснила она, заметив округлившиеся глаза Марины.
Она начала размазывать крем по рукам, по локтям, чмокая губами от удовольствия. Запах дорогого крема смешался с вонью духов, создавая невыносимый какофонический аккорд.
— Этот крем стоит четыре тысячи, — тихо сказала Марина. Внутри у неё что-то оборвалось. Она смотрела, как белая субстанция исчезает на грубых руках золовки, и понимала, что дело уже давно не в деньгах. — Положи на место.
— Да подавись ты! — Ольга швырнула тюбик на стол. Он проскользил по поверхности и ударился о сахарницу. — Четыре тыщи, тридцать тыщ... Ты только ценники в голове держишь? Сереж, ну скажи ей! Невозможно же сидеть! Смотрит, как надзиратель в тюрьме.
Сергей с грохотом поставил кружку перед сестрой.
— Всё, Марина. Хватит. Ты уже перегибаешь палку. Сядь, попей чаю и успокойся. Ты ведешь себя как истеричка. Оля — гостья. И она будет пользоваться всем, чем захочет, потому что в моей семье не принято считать копейки и прятать куски по углам. Если тебе жалко крема для сестры мужа — значит, ты плохая жена.
Марина посмотрела на мужа. На его лице было написано упрямство барана, который уперся рогами в новые ворота и ни за что не признает, что ворота эти ведут в пропасть. Он действительно не понимал. Для него её личное пространство было пустым звуком, а её вещи — общим достоянием, которым он мог распоряжаться, чтобы пустить пыль в глаза родственникам.
— Значит, всем, чем захочет? — переспросила Марина, и голос её прозвучал неожиданно спокойно, пугающе спокойно.
— Всем, — отрезал Сергей. — И точка.
Марина медленно кивнула.
— Хорошо. Раз так, давай обсудим стоимость этого «всего». Потому что за аттракцион невиданной щедрости обычно кто-то платит. И в этот раз, Сережа, платить будешь ты.
— Ну давай, посчитаем, — усмехнулся Сергей, и в его голосе прозвучало то самое снисходительное пренебрежение, с которым обычно разговаривают с капризными детьми или выжившими из ума стариками. Он лениво, не вставая со стула, полез в задний карман джинсов, выуживая оттуда потертый кожаный бумажник.
Марина замерла, скрестив руки на груди. Ей казалось, что воздух на кухне сгустился до состояния киселя. Вонь от духов, смешанная с запахом разогреваемого супа и дешевых сигарет, которыми пахла одежда золовки, создавала невыносимую атмосферу, в которой было трудно дышать и еще труднее — думать.
Сергей раскрыл бумажник, пошуршал купюрами и небрежным жестом швырнул на клеенку стола, прямо в крошки от печенья, несколько смятых бумажек. Две тысячные купюры и одну пятисотку. Деньги легли веером, одна из них была надорвана и заклеена скотчем.
— На, держи, — буркнул он, отворачиваясь к сестре, словно вопрос был исчерпан. — Две с половиной тысячи. Купишь себе новое ведро этой своей вонючки. И чтоб я больше не слышал ни слова про твои убытки. А то устроила тут бухгалтерию, понимаешь. Родственникам счета выставляет.
Марина смотрела на грязные купюры, лежащие рядом с локтем Ольги. Две тысячи пятьсот рублей. Это было даже не унижение. Это было уничтожение. Он оценил её любимую вещь, её маленькую мечту, её право на личное пространство в сумму, которой едва хватило бы на пару раз сходить в продуктовый за хлебом и молоком.
— Две с половиной тысячи? — переспросила она тихо, и голос её предательски дрогнул, но не от слез, а от бешенства, которое холодным обручем сдавило виски. — Сережа, ты меня вообще слышал? Флакон стоил тридцать. Крем — четыре. Ты сейчас кинул мне меньше десяти процентов от того, что твоя сестра уничтожила за полчаса. Ты считаешь, это нормально?
Ольга громко хлюпнула чаем, откусила кусок бутерброда с колбасой и, прожевав, вмешалась в разговор с видом знатока жизни.
— Ой, Серег, ну я же говорила — дорогая она у тебя баба, — протянула она, нагло ухмыляясь. Жирный след от колбасы остался у неё в уголке рта. — Слишком много о себе воображает. Тридцать тыщ за воду! Да у нас в ларьке такие же духи по триста рублей продают, «Шанель» называется. Пахнет так же, а то и лучше. А эта тебя просто разводит на бабки. Меркантильная она, сразу видно. Не любит она тебя, братик. Только кошелек твой любит.
Сергей согласно кивнул, подвигая сестре тарелку с супом.
— Вот и я о том же, Оль. Зажралась она. Я пашу на заводе как проклятый, а она деньги на ветер пускает, да еще и скандалы закатывает. Бери, что дают, Марин, и скажи спасибо, что я вообще тебе что-то компенсирую. Мог бы и послать. В семье деньги общие, а ты крысятничаешь.
Марина перевела взгляд с мужа на золовку. Они сидели рядом, такие похожие в своей грубой, непробиваемой уверенности. Два человека, которые искренне верили, что мир вращается вокруг их желаний, а все остальные существуют лишь для того, чтобы обслуживать эти желания. Сергей, который даже не попытался понять, почему ей больно. И Ольга, которая пришла в чужой дом, испортила чужие вещи и теперь сидела за чужим столом, поливая хозяйку грязью.
В этот момент в душе Марины что-то щелкнуло. Словно перегорел последний предохранитель, который сдерживал поток накопившейся за годы брака горечи. Исчезла обида, исчезло желание что-то доказывать, объяснять, кричать. На смену им пришла ледяная, кристальная ясность. Она поняла, что любые слова сейчас будут просто шумом. Сергей не понимает языка человеческих чувств. Он понимает только язык силы и язык вещей.
— Значит, это всего лишь вода? — переспросила Марина, чувствуя, как внутри разливается странное, пугающее спокойствие. — И цена ей — копейки?
— Именно, — рявкнул Сергей, раздраженно стукнув ложкой по столу. — Вода. Вонючая, бесполезная жижа. И хватит об этом. Дай нам поесть спокойно. Иди лучше в комнату, проветрись.
— Хорошо, — кивнула Марина. — Я тебя поняла, Сережа. Ты абсолютно прав. Не стоит делать культа из вещей.
Она развернулась и медленно вышла из кухни. Ни Сергей, ни Ольга не обратили на это внимания — они были слишком увлечены обсуждением того, какая Марина плохая хозяйка и как не повезло Сергею с женой.
Марина прошла в гостиную. Там, в углу, стоял массивный стеклянный шкаф-витрина. Это была гордость Сергея. Его «алтарь». На верхней полке, под специальной подсветкой, стояла коллекция элитного алкоголя, которую он собирал годами. Там были бутылки, подаренные начальством, привезенные друзьями из-за границы, купленные на юбилеи. Но жемчужиной коллекции был восемнадцатилетний односолодовый виски в подарочной коробке, который Сергей купил на премию пять лет назад и с тех пор сдувал с него пылинки, обещая открыть на рождение сына или на золотую свадьбу.
Марина подошла к шкафу. Стекло холодило пальцы. Она видела свое отражение: бледное лицо, плотно сжатые губы. За спиной, на кухне, слышался грубый смех Ольги и одобрительное хмыканье мужа. Они праздновали победу, думая, что сломали её, что загнали под плинтус.
Она открыла дверцу шкафа. Петли тихо скрипнули. Марина протянула руку и взяла тяжелую, пузатую бутылку виски. Стекло было темным, благородным. Этикетка с золотым тиснением обещала богатый вкус и аромат дыма. Сергей хвастался этой бутылкой перед каждым гостем, называя её своей «инвестицией» и «жидким золотом». Он знал о виски всё: выдержку, бочки, регион. Для него это было святое.
— Жидкое золото, — прошептала Марина, взвешивая бутылку в руке. — Или просто вонючая жижа? Сейчас проверим.
Она уверенно направилась обратно в сторону кухни, держа бутылку за горлышко, как дубинку. В её движениях не было ни суеты, ни страха. Только холодный расчет и желание восстановить справедливость единственным доступным способом.
Когда она вошла в кухню, Ольга как раз рассказывала какую-то историю с набитым ртом, размахивая вилкой. Сергей смеялся. Увидев жену с бутылкой в руке, он осекся. Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь выражением животного ужаса. Он узнал этот силуэт, эту этикетку.
— Марин? — его голос прозвучал неуверенно, с ноткой паники. — Ты чего это взяла? Это же... Поставь на место. Сейчас же.
— Зачем? — спокойно спросила Марина, останавливаясь у раковины. — Мы же выяснили, Сережа. Вещи — это тлен. А в семье всё общее. Оля вон хотела приятно пахнуть для брата. А я хочу, чтобы у нас на кухне приятно пахло. А то воняет тут... дешевизной.
Её пальцы легли на пробку.
Марина с коротким, сухим щелчком выдернула пробку. Этот звук в вязкой тишине кухни прозвучал как выстрел стартового пистолета, дающий отмашку началу катастрофы. Густой, насыщенный аромат торфа, дыма и старого дуба мгновенно вырвался на свободу, вступая в конфликт с дешевой приторностью духов Ольги и запахом остывающего супа.
Сергей побледнел. Его лицо, обычно красное после работы и плотного ужина, вдруг стало цвета старой бумаги. Он дернулся, опрокидывая стул, который с грохотом упал на кафельный пол, но встать не успел — ноги словно приросли к линолеуму.
— Ты что творишь?! — взвизгнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Марин, ты дура?! Это же «Макаллан» восемнадцатилетний! Ему цена полсотни штук! Поставь!
Марина даже не посмотрела на него. Она спокойно перевернула тяжелую бутылку над раковиной. Темно-янтарная жидкость, маслянистая и благородная, густой струей полилась в грязный слив, смешиваясь с остатками чайной заварки и жиром на решетке.
Буль-буль-буль. Звук был ритмичным, успокаивающим и неотвратимым.
— Ой, Сереж, смотри, как красиво льется, — сказала Марина с ледяной улыбкой, глядя, как исчезают в канализации годы выдержки и десятки тысяч рублей. — Прямо как мои духи сегодня днем. Только цвет другой. А принцип тот же — просто жидкость. Просто вонючая вода, правда?
Сергей подскочил к раковине, отпихнул жену плечом, пытаясь подставить ладони под струю, спасти хоть что-то, но было поздно. Последние капли упали на его дрожащие пальцы. Бутылка была пуста. Он схватил её, перевернул, потряс, словно надеясь, что там, на дне, спряталась еще пара глотков, но оттуда не выпало ни капли.
— Ты... ты... — он задыхался, глядя на пустую стеклотару, как на труп любимого существа. Его руки тряслись, глаза налились кровью. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала, тварь? Я эту бутылку пять лет хранил! Я её на юбилей берег! Это... это деньги! Это живые деньги!
Ольга, сидевшая за столом с открытым ртом и куском хлеба в руке, наконец обрела дар речи.
— Серега, она реально больная! — заорала золовка, вскакивая и размахивая руками. — Ты посмотри на неё! Она же психопатка! Вызови дурку! Она нам сейчас тут всех перережет! Испортила такую вещь! Да я бы лучше выпила!
Марина аккуратно поставила пустую бутылку на столешницу, рядом с тарелкой Ольги. Стекло стукнуло глухо и окончательно.
— Не надо так убиваться, Сережа, — сказала она тем же тоном, каким он полчаса назад говорил с ней. — Не будь мелочным. Это всего лишь алкоголь. Спирт с красителем. Вонючая жижа, от которой утром голова болит. Помнишь, что ты сказал про мои духи? «Вода». Так вот, это тоже вода. Мы же семья, у нас всё общее. Я решила, что нам нужно прочистить трубы. Заодно и продезинфицировать кухню от запаха твоей сестры.
Сергей медленно повернулся к ней. В его взгляде больше не было ни превосходства, ни ленивой хозяйской уверенности. Там была только ненависть. Чистая, незамутненная ненависть человека, у которого отняли любимую игрушку.
— Ты мне за это ответишь, — прошипел он, брызгая слюной. — Ты мне каждую копейку вернешь. Я тебе жизни не дам. Ты у меня по судам затаскаешься.
— По каким судам, Сережа? — Марина рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Ты забыл? Мы же не мелочные. Мы выше этого. На, держи.
Она достала из кармана домашнего халата те самые мятые две с половиной тысячи, которые он швырнул ей полчаса назад, и бросила их ему в лицо. Купюры разлетелись, одна упала прямо в лужицу пролитого виски на столе.
— Купишь себе новую. Или водки паленой ящик. Тебе ведь всё равно, что пить, главное, чтобы по шарам дало. А разница в цене... ну, считай, это налог на глупость. Мои духи стоили тридцать. Твоя бутылка — пятьдесят. Двадцать тысяч — это плата за моральный ущерб и за вонь, которую твоя сестра устроила в моей квартире. Мы в расчете.
— В твоей квартире?! — взвизгнула Ольга, нависая над столом. — Ты, побирушка, это квартира моего брата! Ты здесь никто!
— Ошибаешься, милая, — Марина скрестила руки на груди. Ей было легко и пусто. Страх ушел, оставив место лишь брезгливости. — По документам половина моя. И ипотеку плачу я. А вот ты здесь — никто. Просто наглая гостья, которая не умеет себя вести.
Сергей схватил пустую бутылку за горлышко, его костяшки побелели. На секунду Марине показалось, что он ударит, но он лишь с размаху швырнул её в мусорное ведро. Звон разбитого стекла подвел черту под их браком.
— Убирайся, — тихо сказал он. — Чтобы я тебя не видел.
— С удовольствием, — кивнула Марина. — Только не сейчас. Я уйду, когда мне будет удобно. А пока... наслаждайтесь ароматом. Элитный виски и дешевые духи. Идеальное сочетание для такой идеальной семьи.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни. В спину ей неслись проклятия Ольги и тяжелое, хриплое дыхание мужа, который стоял над раковиной и смотрел в черный зев слива, оплакивая свою потерю.
Марина зашла в спальню и плотно прикрыла дверь. Но запах все равно просачивался в щели. Запах разрушенной жизни, жадности и глупости. Она знала, что завтра подаст на развод и раздел имущества. Знала, что будет грязь, крики и дележка каждой вилки. Но это будет завтра.
А сегодня она победила. Она заставила их почувствовать то же самое, что чувствовала она. И, судя по воплям на кухне, урок был усвоен. В квартире повис тяжелый, удушливый смрад скандала, который уже невозможно было выветрить никакой форточкой. Это был конец. Окончательный, бесповоротный и совершенно неизбежный…