В поезде было темно и тесно. Детей везли по разным городам, кого в Пензу, кого дальше. Семилетняя девочка с нелепыми бантами в волосах не плакала.
Заревела она только один раз, когда другие дети устроили ей жестокую «шутку», от которой остался ожог.
Девочку звали Нонна, её отца к тому времени уже не было в живых, мать отправили в лагерь, а самой Нонне предстояло вырасти, выжить и стать человеком, без которого не мог работать лучший режиссёр Советского Союза.
Но до этого было ещё очень далеко.
А пока поезд вёз её в город Кузнецк, что под Пензой. Там стоял детский дом, куда свозили таких же, как она.
Нонна жила в необычной семье. Отец, Михаил Скегин, был инженером-химиком и строил заводы то в одной стране, то в другой; мать ездила с ним как переводчица. Частные немецкие группы вместо детских садов, домашние бонны вместо нянечек, Нонна Михайловна потом вспоминала об этом скорее как о чужой жизни.
Летом тридцать восьмого Скегины вернулись из Англии и поселились на даче в Пушкино, где их и взяли.
Через много десятилетий Нонна Михайловна рассказала журналисту Александре Машуковой, что отца увели, пока она спала, проснувшись, она его уже не застала. Мать успела сказать, что за ней скоро заедет тётя.
Те, кто забирал родителей, пообещали позвонить тётке, но не позвонили. Вместо родной тёти приехала чужая и увезла девочку в приёмник-распределитель на Мытной.
Машукова отложила ручку и спросила напрямую: было ли ей страшно?
Скегина только отмахнулась, нет, никакого страха она не помнила вообще. В приёмнике, по её словам, оказалось «очень хорошо», воспитательницы были такие душевные и так умели разговаривать с детьми, что маленькая Нонна «не ревела, ничего не просила и вообще не вякала».
Вот с этого «не вякала» и стоит, пожалуй, начинать всерьёз, потому что именно это качество (молчать и делать дело) определило всю её дальнейшую жизнь.
Читатель, наверное, решил, что я расскажу трагическую историю сломанного ребёнка. Не угадали, потому что детский дом Нонне понравился.
Первыми друзьями в Кузнецке стали братья Чапские - Феликс и Карлуша. Их отец, высокопоставленный разведчик НКВД, тоже был арестован и расстрелян; мать, датчанку по происхождению, отправили в лагерь.
Директриса детдома Мария Степановна относилась ко всем одинаково, ни «своих», ни «чужих» для неё не существовало. Повариха тётя Поля, почему-то сразу привязавшаяся к маленькой Нонне, однажды спасла ей жизнь. Во время войны девочка слегла с паратифом. Тётя Поля не стала сдавать её в больницу, а забрала к себе в изолятор и выходила сама.
В больнице, как потом считала Скегина, она бы пропала.
Много позже она призналась, что жизнь в коллективе нравилась ей куда больше, чем домашние воспитательницы с их обязательными прогулками и немецким языком.
И это была правда, а вовсе не бравада. Детдом и впрямь закалил ей характер. Позже один знакомый скажет, что Нонна обладала «не только умом, но и бойцовскими качествами». Вот только закалка эта понадобилась ей не для себя. Совсем не для себя.
Теперь, читатель, перенесёмся на двадцать шесть лет вперёд.
Москва, 1964 год, театр имени Ленинского комсомола (будущий Ленком) переживал тяжёлые времена. Труппа обветшала, зритель разбежался, и тут на сцену выходит тридцатитрёхлетняя Нонна Скегина, завлит этого умирающего театра.
Именно она затеяла и довела до конца то, что театровед Анна Степанова назвала «стремительной операцией по переманиванию»: переманить тридцативосьмилетнего Анатолия Эфроса из Центрального детского театра.
Эфрос к тому моменту отработал в ЦДТ девять лет и вырос в одного из сильнейших режиссёров оттепельного поколения. Затея была откровенной авантюрой, но Скегина её вытянула.
Эфрос пришёл в Ленком и за три года превратил его в «храм», к которому, по словам театроведа Анатолия Смелянского, «Москва немедленно стала протаптывать дорогу».
«104 страницы про любовь», «Мой бедный Марат», «Снимается кино», спектакли шли с аншлагами, а за кулисами маленькая женщина с хриплым голосом и вечной сигаретой в пальцах решала вопросы, до которых режиссёру не было дела.
Она подбирала пьесы и укрощала драматургов, выбивала квартиры актёрам, да ещё воевала с Управлением культуры.
Но счастье продлилось всего три года.
В начале 1967-го Эфроса сняли с поста главного режиссёра. Его «Чайка» и «Мольер» не понравились начальству. Обиженные актёры, которым он не давал ролей, тоже сыграли свою роль (каково, актёры «сыграли роль» в снятии режиссёра). Завадский и Ефремов пытались бороться за Эфроса, к ним присоединился Любимов, но не помогло. Ему позволили забрать десять человек и уйти на Малую Бронную. Рядовым режиссёром, не главным.
Скегина ушла с ним.
Добавлю от себя, что это был поступок. Она могла остаться в Ленкоме или перейти в любой другой театр, но она пошла за Эфросом на Малую Бронную, где их ждали семнадцать лет окопной войны.
Главным режиссёром там считался Александр Дунаев, человек мудрый и порядочный, который (здесь все мемуаристы сходятся) «всю свою жизнь прикрывал Эфроса от директорских нападок», а нападать было кому.
Директор театра Илья Коган (в театральных кругах его называли «властным и хитроумным») годами вёл против Эфроса войну на уничтожение.
По воспоминаниям Михаила Швыдкого, «для поддержания уличного порядка на каждую эфросовскую премьеру вызывали конную милицию». Публика ломилась, критики писали восторженные рецензии, а Коган собирал недовольных актёров, поощрял доносы и коллективные письма в Управление культуры.
Ольга Яковлева, любимая актриса Эфроса, вспоминала, что как только художники пытались влезть в хозяйственные вопросы, тут же находилась идеологическая зацепка, и страдал художник, а не администрация.
Нонна Михайловна стояла между режиссёром и всей этой машиной. Швыдкой писал, что «Скегина обладала не только умом, но и бойцовскими качествами» и что у неё «всегда была своя особая роль в творческом процессе Эфроса», которую она «играла в высшей степени достойно». Она перехватывала Эфроса где-нибудь за кулисами, становилась перед ним, запрокидывала голову и пристально смотрела в лицо, дожидаясь ответа.
Этот немой диалог запомнила театровед Анна Степанова.
Семнадцать лет работы. Эфрос поставил на Малой Бронной «Ромео и Джульетту» и «Отелло», «Месяц в деревне» и «Дон Жуана». На сцене играли Броневой и Даль, Козаков и Яковлева, да ещё Дуров с Любшиным.
Театр на Малой Бронной стал центром духовной жизни Москвы, а Нонна Михайловна тянула на себе всё, что не касалось собственно сцены, и кое-что из того, что касалось.
Веселого во всём этом было мало, потому что в 1983 году Коган объявил Эфросу открытую войну, и в 1984-м оба режиссёра, Эфрос и прикрывавший его Дунаев, покинули театр.
Эфрос ушёл на Таганку один, без Скегиной.
Читатель вправе спросить, почему? Ведь она прошла с ним всё.
Мы этого точно не знаем, знаем только, что на Таганке Эфроса ждало то, чего не смог бы предотвратить ни один завлит. Труппа, преданная уехавшему Любимову, встретила нового главного режиссёра с ненавистью.
Ему резали дублёнку и прокалывали шины, а дверные ручки кабинета вымазывали нечистотами. Несколько актёров демонстративно ушли, в том числе Леонид Филатов и Вениамин Смехов.
Ему не простили того, что он занял чужое место.
Тринадцатого января 1987 года Эфроса ждали на прогоне «Кориолана». Он не приехал. Приехавших в квартиру в Селиверстовом переулке друзей и директора театра встретила вдова. Ему шёл шестьдесят второй год. Сердце не выдержало.
Ольга Яковлева вспоминала прощание в театре. Когда все ушли из зала и остались «свои», в окнах на сцене, в глубине, «прятались актёры Таганки».
«Я знала, что они там, что они там прячутся. Я им крикнула: Будьте вы прокляты! Волки!»
Все решили, что история закончилась, но Нонна Скегина так не считала.
Не скрою от читателя, то, что произошло дальше, трудно уложить в голове. Женщина, которой исполнилось пятьдесят пять лет, у которой не было ни мужа, ни детей и вообще ничего своего, вдруг нашла себе дело на следующие тридцать один год.
Она стала расшифровывать и публиковать записи репетиций Эфроса. Четыре тома «Эфросониады», каждый из которых театроведы называли «трудом, какого ещё не было в отечественном театроведении» (процитирую Петербургский театральный журнал). Она передала часть архива Эфроса в музей Бахрушина, организовала выставку к его 90-летию в 2015 году, стала ответственным секретарём комиссии по его творческому наследию при Союзе театральных деятелей.
Какое-то время она работала советником министра культуры Евгения Сидорова. Но и на этом посту занималась в основном одним. Эфросом.
Театровед Анна Степанова дружила со Скегиной с 1972 года. Они встречались на кухне, пили вино, болтали и неизбежно возвращались к Эфросу, потому что для Нонны Михайловны он никуда не уходил.
Она говорила о нём по-разному: то «Толя», то «Анатолий Васильевич», а бывало просто «Толька», и тогда в её голосе появлялась какая-то необъяснимая робость. Степанова уговаривала её взяться за мемуары. Скегина каждый раз отказывала. Писать о себе она не желала.
В 2017 году она получила премию «Театральный роман» за книгу «Анатолий Эфрос. Живой труп». Ей было восемьдесят шесть лет. На церемонии она была, по обыкновению, деловита и собрана.
После церемонии озорно спросила Степанову: «Ну что? В ресторанчик?»
И они пошли в «Венецию» в Столешниковом переулке, долго и вкусно ели, выпивали и болтали. Нонна Михайловна вдруг стала рассказывать об отце, которого забрали в тридцать восьмом, о маме, сидевшей в АЛЖИРе.
Впервые за много лет, будто вспомнила, что прежде, чем стать незаменимой для лучшего театра Москвы, она была девочкой с бантами в поезде.
Седьмого сентября 2018 года Нонны Михайловны Скегиной не стало. Ей было восемьдесят семь.
Провожать было, в сущности, некому, и тут появился Дмитрий Крымов, сын Эфроса, режиссёр. Он выполнил последнюю волю Нонны Михайловны. Приготовил две чёрные дощечки, позвал друзей.
Пришёл к месту, где покоились её родители, и развеял прах под пение молодой певицы, в солнечных бликах осенней листвы.
Ни памятника, ни таблички, девочка с бантами вернулась к маме и папе.