— Как же жрать хочется…
Желудок скрутило спазмом ещё в лифте, где пахло чьим-то пролитым дешевым одеколоном и пылью. Андрей прислонился лбом к холодному зеркалу кабины, пытаясь унять подступающую тошноту. Весь день на переговорах, три чашки черного кофе на голодный желудок и ни минуты покоя. Он мечтал только об одном: зайти домой, снять тесный пиджак и сесть за стол, где будет стоять тарелка горячего, наваристого супа. Обычного куриного бульона с лапшой или борща со сметаной. Чего-то жидкого, домашнего, обволакивающего его измученный гастритом желудок.
Дверь открылась бесшумно, но стоило Андрею переступить порог, как в нос ударил тяжелый, маслянистый запах. Пахло не уютом, не свежестью и даже не стиральным порошком. Пахло застывшим сыром, дешевым тестом и специфическим соусом, который добавляют в сетевых пиццериях. Этот запах, въевшийся в дорогие обои и итальянскую мебель, вызывал у Андрея приступ глухой, тяжелой ярости.
Он прошел по коридору, на ходу срывая галстук и швыряя его на пуфик. В гостиной горел торшер, создавая мягкий полумрак. На огромном диване, поджав под себя ноги в шелковых пижамных штанах, сидела Эля. Она даже не повернула головы на звук шагов мужа. Её внимание было полностью поглощено экраном смартфона, по которому она быстро скользила пальцем с идеальным маникюром цвета «пыльная роза».
На журнальном столике перед ней высилась Пизанская башня из картонных коробок. Жирные пятна уже пропитали нижние картонки, грозя испортить лакированную поверхность столешницы. Рядом валялись пластиковые контейнеры из-под роллов, палочки в бумажных обертках и недопитые бутылки колы.
Андрей остановился над ней, чувствуя, как кислота поднимается по пищеводу.
— Привет, — бросила Эля, не отрываясь от экрана. — Там, кажется, «Пепперони» осталась. И «Филадельфия» еще, но она теплая была, сейчас не знаю. Погрей в микроволновке, если хочешь.
Эти слова стали тем самым щелчком, который срывает предохранитель. Андрей подошел к столу и резким движением откинул крышку верхней коробки. Внутри лежал засохший кусок теста с кружками потемневший колбасы, похожими на старые монеты. Жир застыл белесыми разводами.
— Я прихожу домой голодный, а ты опять заказала пиццу?! Тебе сложно сварить суп?! Ты же весь день дома! Чем ты занята? Сериалами и болтовней по телефону?! Я даю тебе сто тысяч в месяц на хозяйство, где нормальная еда?! Я устал жрать фастфуд из коробок! С меня хватит! С завтрашнего дня питаешься тем, на что заработаешь сама!
Эля наконец оторвалась от телефона. Она медленно, с демонстративной ленцой, подняла на него глаза. В её взгляде читалось искреннее недоумение, смешанное с легким раздражением, словно муж отвлек её от решения проблем мирового масштаба, а не от просмотра чужих сторис.
— Андрей, не начинай, пожалуйста, — она поморщилась, будто от зубной боли. — Что за домострой? Я не нанималась кухаркой. Мы живем в двадцать первом веке, доставка работает круглосуточно. Зачем мне стоять у плиты, портить маникюр и дышать луком, если можно просто нажать кнопку?
— Нажать кнопку? — Андрей схватил коробку с пиццей и с силой швырнул её обратно на стол. Картонка спружинила, и засохший кусок вылетел на ковер. — У меня желудок сводит от этой химии! Где деньги, Эля? На что ты их тратишь, если мы питаемся как студенты в общаге?
Эля дернулась, когда кусок пиццы упал на ворс дорогого ковра, но вставать не стала. Она лишь поправила локон, выбившийся из идеальной укладки.
— Не смей на меня орать, — процедила она ледяным тоном. — Ты даешь деньги на то, чтобы в доме было все необходимое. Еда есть? Есть. Ты не голодаешь. А стоять часами и нарезать морковку соломкой я не собираюсь. У меня, между прочим, есть свои дела. Я занимаюсь собой, чтобы тебе не стыдно было со мной выйти в люди. Или ты хочешь, чтобы я пахла борщом и ходила в засаленном халате?
— Я хочу, чтобы я мог поесть дома и не закидываться после этого пачкой «Омепразола»! — рявкнул Андрей. — Я пашу по двенадцать часов в сутки, руковожу фирмой, решаю проблемы полусотни сотрудников. И я имею право, приходя в свою квартиру, получить тарелку горячей, здоровой еды, а не доедать за тобой холодные объедки!
Он подошел к кухонной зоне, которая стоила как хорошая иномарка. Мраморная столешница была девственно чиста, если не считать пары пустых чашек из-под кофе. Варочная панель блестела, в ней отражались встроенные светильники. Духовой шкаф, кажется, вообще ни разу не включали с момента установки. Это была не кухня, а декорация. Музейный экспонат.
— Ты превратила наш дом в склад макулатуры, — Андрей обвел рукой гору коробок. — Ты вообще понимаешь, что это ненормально? У меня язва скоро откроется от твоего образа жизни. Я прошу элементарного! Просто сварить бульон! Это полчаса времени!
— У меня нет на это ресурса, — отрезала Эля, снова уткнувшись в телефон, всем видом показывая, что разговор окончен. — Я сегодня была на массаже, потом у косметолога. Я устала. Закажи себе что-то диетическое, если у тебя такой нежный желудок. В «Яндекс.Еде» есть раздел «Здоровое питание».
Андрей смотрел на её профиль, на идеально накрашенные ресницы, на пухлые губы, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не было злости, была только брезгливость. Он вдруг отчетливо увидел перед собой не жену, не партнера, а капризного паразита, который присосался к его кошельку и считает это естественным порядком вещей.
— Всё! С меня хватит! — тихо сказал он, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.
Он подошел к журнальному столику. Эля даже не шелохнулась, уверенная в своей безнаказанности. Андрей резким, широким движением сгреб все коробки — и полные, и пустые, и с соусами, и с палочками. Гора мусора посыпалась на пол, соусы брызнули на светлый ламинат, роллы раскатились, как бильярдные шары.
— Ты что творишь?! — взвизгнула Эля, подскочив на диване. — Ты больной? Ты испортил ковер!
— С завтрашнего дня питаешься тем, на что заработаешь сама, как я и сказал! — прорычал муж, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни любви. Только холодный расчет и усталость. — Я больше не дам тебе ни копейки на «хозяйство». Хочешь жрать суши — иди работай. Хочешь пиццу — иди работай. А этот свинарник уберешь сама.
Он пнул ногой коробку, которая мешала пройти, и направился в спальню, чувствуя, как голодный спазм в желудке сменяется глухой, ноющей болью. За спиной слышалось возмущенное сопение Эли, но она молчала. Видимо, еще не поняла, что это не просто ссора. Это был конец её беззаботного паразитизма.
Утро началось не с запаха кофе, а с резкой, тянущей боли под ребрами. Андрей сел на кровати, с трудом разлепив глаза. Во рту был тот самый отвратительный привкус вчерашнего вечера — смесь дешевого соевого соуса и безнадежности. Часы показывали семь утра. Эля спала рядом, раскинувшись на половине кровати, её лицо, скрытое шелковой маской для сна, выглядело безмятежным. Она даже во сне умудрялась транслировать полное довольство жизнью, в то время как Андрей чувствовал себя разбитым кораблем, выброшенным на скалы.
Он поплелся на кухню, надеясь найти хоть что-то, что можно закинуть в пустой желудок перед работой. Может быть, яйца? Или хотя бы кусок сыра, не засохший до состояния пластика? Он распахнул дверцу огромного двухстворчатого холодильника, который они выбирали вместе, мечтая, как будут заполнять его фермерскими продуктами.
Холодный свет диодов осветил полки. Они были забиты. Но не едой.
На уровне глаз, там, где нормальные люди хранят масло и колбасу, стояли батареи баночек. Стеклянные, пластиковые, с золотыми крышками, с пипетками, с иероглифами. Патчи для глаз с золотым напылением, сыворотки с витамином С, которые нужно хранить в холоде, какие-то ампулы, тканевые маски, сложенные аккуратной стопкой, словно банкноты в сейфе. В отсеке для овощей сиротливо валялся один сморщенный лимон и начатая пачка сливок, срок годности которых истек еще на прошлой неделе.
Андрей достал одну из баночек. Тяжелое матовое стекло приятно холодило руку. На этикетке значилось: «Увлажняющий крем с экстрактом черной икры». Цена, которую он помнил по выписке с карты, составляла пятнадцать тысяч рублей. Пятнадцать тысяч. Это была неделя полноценного питания для семьи, если готовить дома.
Он достал телефон и открыл банковское приложение. Палец завис над историей операций.
— Доброе утро, — раздался за спиной сонный, но недовольный голос Эли. — Ты чего гремишь? Я только уснула нормально. И закрой холодильник, ты нарушаешь температурный режим, там косметика портится.
Андрей медленно обернулся, сжимая банку с кремом так, что побелели костяшки пальцев. Эля стояла в дверях, поправляя бретельку шелковой ночнушки. На её лице не было ни тени вины за вчерашний скандал, только легкая досада от того, что её разбудили.
— Температурный режим? — тихо переспросил Андрей. — Эля, а где еда? Я перевел тебе третьего числа сто тысяч рублей. С пометкой «на продукты и хозяйство». Я сейчас смотрю в холодильник и вижу здесь филиал «Летуаль», но не вижу ни грамма еды. Где деньги?
Эля закатила глаза и прошла к кофемашине, демонстративно игнорируя его тон.
— Ты опять за свое? Какой ты мелочный, Андрей. Это просто невыносимо. Деньги ушли на то, что нужно. Ты думаешь, красота — это бесплатно? Ты думаешь, моя кожа сама по себе такая сияющая? Это труд! И это вложения!
— Вложения? — Андрей шагнул к ней, выставляя вперед банку с кремом. — Вот это — вложения? Черная икра в креме? А почему её нет на бутерброде? Я работаю как проклятый, чтобы ты мазала на себя мою зарплату, а меня кормила помоями из доставки?
— Не называй это помоями! — огрызнулась она, вставляя капсулу в кофемашину. — Все так живут! Никто сейчас не стоит у плиты, это прошлый век! А косметика... Андрей, я твое лицо! Когда мы идем на корпоратив, твои партнеры смотрят на меня и завидуют. Они видят, что у тебя дорогая, ухоженная жена. Это статус! Я инвестирую в твой имидж!
— Мой имидж? — Андрей горько усмехнулся. — Мой имидж — это мешки под глазами и гастрит. Мои партнеры видят, что я выгляжу как зомби, потому что питаюсь сухомяткой. Ты не в мой имидж инвестируешь, Эля. Ты просто спускаешь мои деньги на свои хотелки, прикрываясь красивыми словами.
Он снова заглянул в телефон, пролистывая траты.
— Салон красоты «Блеск» — двенадцать тысяч. Магазин профессиональной косметики — двадцать. Парфюмерия — восемнадцать. Эля, ты потратила бюджет маленькой африканской страны на свое лицо за одну неделю! А мне ты предлагаешь разогреть вчерашнюю пиццу?
— Потому что я женщина! — Эля резко развернулась, и в её глазах сверкнули злые огоньки. — Я должна выглядеть идеально! Ты брал меня такой! Красивой, ухоженной, а не замученной домохозяйкой с поварешкой! Если тебе нужна кухарка — найми персонал! А я создана для любви и вдохновения, а не для того, чтобы чистить картошку!
— Для вдохновения? — Андрей почувствовал, как внутри поднимается холодная волна решимости. — Знаешь, меня как-то не вдохновляет перспектива язвы желудка. И персонал я нанимать не буду, потому что у нас есть бюджет, который ты бездарно проматываешь.
Он поставил банку с кремом на столешницу. Звук стекла о камень прозвучал как выстрел.
— Я сейчас поеду на работу, Эля. Голодный. Снова. Позавтракаю в кафе. А ты останешься здесь. Со своими баночками. И, кстати, я заблокировал твою дополнительную карту пять минут назад.
Эля замерла с чашкой в руке. На её лице сменилась целая гамма эмоций: от недоверия до испуга.
— Ты шутишь? — её голос дрогнул, но тут же окреп. — Ты не посмеешь. Мне сегодня нужно на маникюр, я записана к мастеру!
— Сходишь пешком, — равнодушно бросил Андрей, направляясь в прихожую. — И заплатишь из тех денег, что сэкономила на продуктах. Ах да, ты же ничего не сэкономила. Ну, тогда, может быть, тебе стоит продать пару этих баночек? Или намазать их на хлеб вместо масла? Говорят, черная икра очень питательна.
— Ты тиран! — крикнула она ему в спину. — Ты экономишь на жене! Это унизительно! Я никуда не пойду без денег!
— Это не унизительно, Эля. Это называется «бюджетирование». Учись жить по средствам.
Андрей вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. В лифте он прислонился головой к прохладной стене. Желудок болел нестерпимо, но в голове впервые за долгое время было кристально ясно. Он понял, что живет не с любимой женщиной, а с красивым, дорогим паразитом, который искренне верит, что его единственная функция — оплачивать счета за её «сияние». И самое страшное было то, что Эля действительно не понимала, в чем проблема. Для неё мир крутился вокруг её отражения в зеркале, а Андрей был просто тумбочкой, из которой берутся деньги.
Но тумбочка только что захлопнулась.
Андрей вернулся домой в полной тишине, нарушаемой лишь гудением холодильника. В прихожей не горел свет, но из гостиной пробивалось голубоватое свечение работающего телевизора. Он сделал шаг и ботинком задел что-то мягкое. Пакет. Очередной бумажный пакет с логотипом службы доставки. На этот раз — китайская еда. Запах кисло-сладкого соуса, смешанный с ароматом жареного масла, ударил в нос, вызывая мгновенный приступ тошноты.
Он прошел в комнату. Эля сидела перед зеркалом, которое она называла своим «рабочим местом». Вокруг неё были разложены ватные диски, кисточки и те самые баночки, из-за которых утром разгорелся скандал. Она что-то увлеченно вбивала подушечками пальцев в кожу вокруг глаз, мурлыча себе под нос какую-то мелодию. Увидев мужа в отражении, она даже не вздрогнула, лишь победоносно улыбнулась.
— А ты думал, я буду плакать? — её голос звучал звонко, с вызовом. — Я успела снять наличные с карты, пока ты играл в вершителя судеб. И знаешь что? Я купила ту самую сыворотку с золотыми частицами. Последнюю забрала! Это знак, Андрей. Вселенная на моей стороне.
Андрей медленно перевел взгляд с её сияющего лица на стол. Там, среди коробочек с лапшой, стоял крошечный флакон из темного стекла. Рядом лежал чек. Сумма в нём была равна стоимости хорошего курса лечения гастроэнтеролога.
— Ты купила сыворотку? — его голос был пугающе спокойным, лишенным эмоций. — На те деньги, что я оставил на неделю? На продукты?
— Ой, да не нуди, — отмахнулась Эля, поворачиваясь к нему. — Я заказала тебе лапшу. Поешь и успокойся. Ты просто не понимаешь: эта сыворотка творит чудеса. У меня завтра встреча с девочками, я должна выглядеть безупречно. Это важнее твоего супа. Суп можно поесть в столовой, а лицо у меня одно.
Внутри Андрея что-то щелкнуло. Не было вспышки ярости, не было желания кричать. Было ощущение, что он смотрит на чужого, совершенно незнакомого человека, который говорит на другом языке. Вся усталость, вся боль в желудке, все унижение последних месяцев вдруг сконцентрировались в одной точке.
Он молча прошел мимо неё в ванную комнату.
— Ты куда? Я с тобой разговариваю! — крикнула Эля, но он не ответил.
Через секунду он вернулся с большим пластиковым пакетом для мусора. Не говоря ни слова, Андрей подошел к туалетному столику жены.
— Ты что делаешь? — Эля нахмурилась, откладывая ватный диск. — Андрей, убери пакет, он грязный!
Он не слушал. Его рука, жесткая и уверенная, сгребла с полки первый ряд баночек. Стеклянный звон прозвучал как набат. Дорогие кремы, лосьоны, тоники — всё полетело в черное пластиковое жерло.
— Нет! — взвизгнула Эля, вскакивая со стула. — Ты что, спятил?! Это стоит бешеных денег! Не трогай!
Она вцепилась ему в руку, пытаясь разжать пальцы, но Андрей стряхнул её, как назойливое насекомое. Он действовал методично, как робот-уборщик. В пакет полетели палетки теней, губные помады, маски для лица. Он сгребал всё без разбора: и то, что стоило копейки, и то, что стоило как крыло самолета.
— Это мои вещи! Ты не имеешь права! — Эля металась вокруг него, пытаясь выхватить пакет, но Андрей оттолкнул её бедром, прижимая «добычу» к себе. — Я вызову полицию! Ты вор! Ты варвар!
— Твои вещи куплены на мои деньги, которые должны были пойти на нашу семью, — процедил он сквозь зубы. — Ты сделала свой выбор, Эля. Ты выбрала банки вместо мужа. Теперь эти банки пойдут туда, где им самое место.
Он развернулся и быстрым шагом направился в туалет. Эля бежала за ним, хватая за рубашку, её ногти царапали ему спину, но он не чувствовал боли. Он ворвался в санузел и ударом ноги поднял крышку унитаза.
— Не смей! — закричала она, понимая, что сейчас произойдет. — Андрей, пожалуйста! Я всё поняла! Не надо!
Андрей вытряхнул содержимое пакета на кафельный пол. Баночки раскатились с грохотом. Он поднял первую — ту самую сыворотку с золотыми частицами, купленную сегодня. Открутил крышку.
— Вот оно, твое вдохновение, — сказал он, глядя ей в глаза.
Тягучая, перламутровая жидкость полилась в фаянсовую чашу. Эля взвыла, словно ей отрезали палец, и бросилась к унитазу, пытаясь подставить ладони под струю, но Андрей оттеснил её корпусом.
— Мое вдохновение спонсировать твою лень тоже закончилось, — жестко отчеканил он.
Следом полетел крем с черной икрой. Андрей с силой сжал тюбик, и белая субстанция червяком плюхнулась в воду. Потом тоник. Потом духи. Санузел наполнился удушающей смесью дорогих ароматов, которые в такой концентрации воняли хуже помойки.
Эля рыдала, сидя на полу и прижимая к груди уцелевшие пустые коробки. Она смотрела, как её «инвестиции», её «статус», её «сияние» смешиваются с водой в унитазе. Для неё это было хуже физической боли. Это было разрушение её храма.
— Смывай, — приказал Андрей, бросая пустые флаконы в мусорное ведро.
Эля замотала головой, размазывая тушь по щекам.
— Я сказала, смывай! — рявкнул он так, что эхо отразилось от кафельных стен. — Или я вылью туда и всё остальное, что найду в доме.
Дрожащей рукой она потянулась к кнопке слива. Вода с шумом устремилась вниз, унося с собой тысячи рублей, часы в магазинах и её иллюзию красивой жизни. Андрей стоял над ней, тяжело дыша, и впервые за долгое время чувствовал не изжогу, а странное, мрачное удовлетворение. Это была не месть. Это была санитарная обработка его собственной жизни.
В ванной комнате повис тяжелый, удушливый запах. Смесь французских духов, корейских сывороток и органических масел, смешавшись в канализации, пахла не роскошью, а химической катастрофой. Андрей перешагнул через пустые флаконы, валяющиеся на полу, и вышел в коридор. Он даже не посмотрел на Элю, которая так и осталась сидеть на холодном кафеле, обнимая колени и раскачиваясь из стороны в сторону. Её идеальный мир, построенный на кремах и лайках в соцсетях, только что был смыт в унитаз нажатием одной кнопки.
Андрей прошел на кухню. Теперь это место казалось ему не декорацией, а полем битвы, которое он наконец-то решил зачистить. Он сгреб со стола остатки китайской еды — остывшую лапшу, засохшие спринг-роллы, жирные салфетки — и одним движением смахнул всё в мусорное ведро. Поверх полетели палочки и пластиковые крышки. Стол опустел.
Он открыл морозилку. Под слоем льда и забытыми пакетами с кубиками для коктейлей он нашел пачку пельменей. Самых обычных, магазинных, купленных, кажется, еще полгода назад «на всякий случай». Андрей поставил на плиту кастрюлю с водой. Звук зажигающегося газа показался ему самой уютной мелодией на свете.
Пока вода закипала, в дверях кухни появилась Эля. Её лицо, лишенное привычной маски высокомерия, выглядело отекшим и пятнистым. Тушь размазалась, превратив её в подобие грустного клоуна, но в глазах всё ещё горел огонь злобы. Она держала в руках телефон, как оружие.
— Ты заблокировал все карты, — не спросила, а констатировала она. Голос был хриплым, сорванным истерикой. — Я пыталась вызвать такси, чтобы уехать к маме. «Недостаточно средств». Я хотела заказать воды. «Недостаточно средств». Ты перекрыл мне кислород, Андрей. Ты понимаешь, что это абьюз? Это экономическое насилие!
Андрей бросил в кипящую воду лавровый лист и несколько горошин черного перца. Аромат специй мгновенно начал вытеснять тошнотворный запах косметики, тянущийся из ванной.
— Это не насилие, Эля. Это дефолт, — спокойно ответил он, помешивая воду ложкой. — Твой личный финансовый кризис. Банк «Муж» отозвал лицензию из-за нецелевого расходования средств. Ты же любишь умные слова про инвестиции? Ну вот, считай, что инвестор вышел из проекта.
— И как мне жить? — взвизгнула она, швырнув телефон на диван. — У меня завтра запись на ресницы! У меня абонемент в фитнес заканчивается! Ты хочешь, чтобы я ходила оборванкой? Чтобы надо мной смеялись все подруги?
— Мне плевать, — Андрей высыпал пельмени в кипяток. Они плюхнулись в воду с глухим стуком, поднимая брызги. — Мне абсолютно плевать, что подумают твои подруги с накачанными губами. Меня волнует только то, что я ем и где я сплю. Кстати, спать ты сегодня будешь в гостиной. В спальне мне нужно выспаться перед совещанием.
Эля задохнулась от возмущения. Она подошла к столу, упершись в него руками с безупречным маникюром, который теперь казался неуместным, как бриллианты на свалке.
— Ты не можешь так со мной поступить. Я твоя жена! Я женщина! Моя обязанность — украшать твою жизнь, а не батрачить на кухне! Ты сам меня разбаловал, а теперь решил поиграть в воспитателя?
— Я не воспитываю тебя, Эля. Я просто перестал тебя содержать, — Андрей убавил огонь и накрыл кастрюлю крышкой. — Ты говорила, что готовка — это пережиток прошлого? Отлично. Значит, ты не умрешь с голоду. В двадцать первом веке полно возможностей заработать на доставку. Иди работай. Администратором, продавцом, курьером. Кем угодно. Заработаешь на суши — поешь суши. Не заработаешь — попьешь водички из-под крана. Она бесплатная. Пока что.
Эля смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых ужас боролся с ненавистью. Она вдруг осознала, что он не шутит. Это была не ссора, после которой можно поплакать, получить в подарок кольцо и помириться. Это была стена. Глухая, бетонная стена, о которую разбились её манипуляции.
— Ты пожалеешь, — прошипела она. — Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что превратился в обычного жлоба. Ты потеряешь статус, Андрей. Без меня ты просто уставший мужик в мятом костюме.
— Зато сытый, — усмехнулся он.
Пельмени всплыли, пухлые и горячие. Андрей выловил их шумовкой, положил в глубокую тарелку, щедро добавил кусок сливочного масла и посыпал черным перцем. Пар поднимался от тарелки, обещая долгожданное насыщение. Он достал из холодильника банку сметаны — единственное съедобное, что там было, не считая сморщенного лимона.
Он сел за стол, пододвинул к себе тарелку и взял вилку. Эля стояла напротив, глядя на дымящуюся еду. Её ноздри трепетали. Она не ела с обеда, перебив аппетит только кофе, и теперь запах простой горячей пищи действовал на неё гипнотически.
— Дай мне тоже, — буркнула она, отводя взгляд. Гордость боролась с голодом, и голод побеждал.
Андрей отправил в рот первый пельмень, блаженно зажмурившись. Горячий бульон обжег язык, масло обволокло желудок. Боль, мучившая его два дня, начала отступать.
— Нет, — коротко ответил он, не переставая жевать.
— В смысле «нет»? — Эля опешила. — Тебе жалко пельменей? Это же копеечная еда!
— Это моя еда. Купленная на мои деньги и приготовленная моими руками, — Андрей посмотрел на неё тяжелым, пустым взглядом. — В морозилке осталась еще половина пачки. Хочешь есть — свари сама. Кастрюля там, вода в кране, газ включается поворотом ручки. Справишься? Или для этого тоже нужно вдохновение?
Эля открыла рот, чтобы выдать очередную порцию оскорблений, но осеклась. Она увидела в глазах мужа такое безразличие, что ей стало страшно по-настоящему. Он не ненавидел её. Он просто вычеркнул её из списка своих расходов и забот. Она стала для него соседкой по коммуналке, с которой у него нет ничего общего, кроме жилплощади.
— Ненавижу тебя, — прошептала она и, развернувшись, выбежала из кухни.
Хлопнула дверь гостиной. Андрей остался один. В тишине слышно было только, как тикают настенные часы и как он стучит вилкой о тарелку. Он ел медленно, наслаждаясь каждым куском. Впервые за много лет еда была вкусной не потому, что её приготовил шеф-повар модного ресторана, а потому, что она была честной.
Он доел, вымыл за собой тарелку и вытер её насухо. За стеной было тихо. Ни звуков телевизора, ни телефонных разговоров. Андрей выключил свет на кухне и пошел в спальню. Проходя мимо гостиной, он увидел узкую полоску света под дверью, но даже не притормозил.
В этой квартире больше не было семьи. Здесь жили два чужих человека: один, который наконец-то начал уважать себя, и вторая, которой предстояло узнать, сколько на самом деле стоит кусок хлеба и банка крема. Завтра будет новый день. И завтра Андрей впервые пойдет на работу не для того, чтобы оплатить чужую лень, а для того, чтобы жить для себя…