— Пленку с коробки снимать или так в ломбард сдать? — Олег вертел в руках плотный белый прямоугольник с новым смартфоном, словно взвешивая кусок протухшего мяса. — Цвет, конечно, убогий. «Космический серый». Скука смертная, для клерков и пенсионеров. Я же за столом, между прочим, три раза намекнул, что в синем корпусе прошивка стабильнее. Но твоя матушка, видимо, слышит только то, что хочет слышать.
Он швырнул коробку на пуфик в прихожей и принялся стягивать ботинки, наступая пяткой одной ноги на задник другой. Татьяна молча наблюдала за этой сценой, чувствуя, как внутри нарастает холодное, брезгливое отчуждение. Ещё час назад, в просторной гостиной матери с панорамными окнами, Олег был совсем другим человеком. Там он сидел с прямой спиной, аккуратно пользовался салфеткой и смотрел на тещу тем преданным, влажным взглядом, каким смотрят на хозяина умные, но голодные собаки.
— Ты час назад чуть ли не руки ей целовал за этот перевод, — спокойно заметила Татьяна, вешая пальто на крючок и стараясь не касаться куртки мужа. — «Елена Викторовна, вы меня просто спасаете, работа стоит, старый аппарат совсем умер, век не забуду». Голос такой медовый был, что у меня чай в горле застрял. А теперь морду воротишь?
Олег выпрямился, прошел в комнату и упал на диван, раскинув руки. Теперь, когда за ним закрылась дверь его собственной «двушки» в спальном районе, маска благодарного родственника сползла, обнажив привычное лицо вечно недовольного потребителя.
— Это этикет, Тань. Дипломатия, — лениво отозвался он, подтягивая к себе коробку с телефоном и с хрустом срывая заводскую пленку. — У богатых свои причуды, им нужно чувствовать власть. Я ей потешил самолюбие, она мне кинула кость. Бартер. Ты видела, как она карту к телефону прикладывала, когда переводила деньги? Небрежно так, даже на экран не посмотрела. Для меня эти сто тысяч — две зарплаты, если ипотеку и коммуналку вычесть. А для нее — так, пыль. Один раз в ресторан сходить.
— Мама не ходит по ресторанам каждый день, — Татьяна прошла на кухню, чтобы налить воды. Ей нужно было смыть привкус этого разговора. — И деньги эти она не на дороге нашла. У нее бизнес, ответственность, она работает по двенадцать часов.
— Ой, не надо мне этих сказок про тяжелую долю капиталиста, — голос Олега стал громче, в нем прорезались визгливые нотки зависти. — Сидит в кабинете, бумажки подписывает да людей гоняет. Работает она... Работает шахтер в забое. А она просто стрижет купоны. И знает прекрасно, что мне эти деньги нужны были позарез. Могла бы и просто подарить, без этого цирка с «возвратом долга».
Олег наконец открыл коробку, достал новенький, сияющий гаджет и нажал кнопку включения. Лицо его на секунду озарилось детским восторгом от дорогой игрушки, но тут же снова скисло.
— «Отдашь, когда сможешь, Олежек», — передразнил он тещу тонким, скрипучим голосом. — Ты же понимаешь, что это значит? Это значит: «Ты нищеброд, ты никогда не сможешь отдать, но я буду помнить этот должок до гробовой доски и тыкать тебя носом при каждой встрече». Унизительно это, Тань. Твоя мать обожает унижать людей, просто делает это в белых перчатках.
Татьяна вернулась в комнату со стаканом воды. Она смотрела на мужа, который уже увлеченно настраивал язык интерфейса, и не узнавала человека, за которого вышла замуж три года назад. Или, может быть, она просто раньше не хотела смотреть так пристально?
— Ты сам попросил, — сказала она жестко. — Никто тебя за язык не тянул. Мог бы ходить со старым, пока не накопишь. Или взять кредит, раз уж так приспичило последнюю модель. Но ты предпочел унижаться, как ты выражаешься, за столом, чтобы сэкономить проценты. Ты выбрал самый легкий путь, Олег. А теперь сидишь и плюешь в колодец.
— Кредит? Кормить банки? — Олег оторвался от экрана и посмотрел на жену как на умалишенную. — С какой стати я должен платить проценты чужим дядям, когда у нас в семье деньги лежат мертвым грузом? У твоей матери на счетах нули не помещаются. Она на одной своей сумке носит годовой бюджет Эфиопии. А зятю на рабочий инструмент пожалела бы? Нет, Тань, это не унижение. Это восстановление социальной справедливости. В миниатюре. Я просто взял то, что в нормальной семье должно быть общим.
Он хмыкнул, проверяя камеру, навел объектив на Татьяну, потом на обшарпанный шкаф у стены.
— Четкость, конечно, бешеная. Хоть трещины на обоях снимай. Кстати, о трещинах. Твоя мать заметила, что у меня ботинки с прошлого сезона? Я прямо видел, как она глаза скосила. Брезгливо так, словно я в навозе пришел. Конечно, у нее-то туфли итальянские, кожа девственного аллигатора. А зять ходит как оборванец. Ей не стыдно?
— Ей не должно быть стыдно за твою обувь, Олег, — Татьяна поставила стакан на стол с глухим стуком. Стекло звякнуло. — Ты взрослый мужчина. Тебе тридцать два года. Ты работаешь. Почему моей маме должно быть стыдно за то, что ты не можешь купить себе ботинки, но при этом покупаешь телефон за сто тысяч?
Олег отложил гаджет. Его расслабленная поза сменилась напряженной, атакующей стойкой. Он не любил, когда логика работала против него. Ему было комфортнее в мире, где он — жертва обстоятельств и чужой жадности.
— Потому что семья — это единый организм, — процедил он, глядя ей прямо в переносицу. — Если у одного гангрена, а другой жиром заплывает — организм дохнет. Твоя мать жиром заплыла, Тань. И ей абсолютно плевать, что мы тут концы с концами сводим. Она кинула мне этот телефон как собаке кость, чтобы я заткнулся и не портил ей аппетит своим бедным видом. А сама уже, небось, чемоданы пакует. Я слышал, как она по телефону про билеты говорила, пока ты в ванной руки мыла.
В комнате повис тяжелый, спертый воздух назревающего скандала. Олег затронул тему, которая, очевидно, жгла его сильнее, чем цвет нового айфона.
— Да, она летит на Бали, — тихо подтвердила Татьяна, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия неизбежной бури. — У неё юбилей через месяц, она решила сделать себе подарок. Ретрит, йога, океан. Она мечтала об этом три года, Олег. Она заслужила эти две недели тишины.
Эти слова подействовали на Олега как искра на бочку с бензином. Он резко вскочил с дивана, сжимая в руке новый телефон так, словно собирался швырнуть его в стену. Его лицо пошло красными пятнами, а глаза сузились, превратившись в две колючие щелочки. Он начал мерить шагами тесную гостиную, натыкаясь на углы мебели, и с каждым шагом его голос становился всё громче и увереннее.
— Ретрит? — Олег аж поперхнулся воздухом, остановившись посреди комнаты и раскинув руки, будто обращаясь к невидимым присяжным. — Йога? Тань, ты себя слышишь? Ей пятьдесят пять лет! Какой океан? Ей на даче надо давление мерить и огурцы солить, а не попой на пляже крутить среди молодых серферов! Ты хоть представляешь, сколько это стоит? Ты вообще калькулятор в голове включала?
Он начал загибать пальцы, тыча ими в лицо жене.
— Перелёт туда-обратно сейчас — космос. Она же экономом не полетит, нет, наша королева только бизнес-классом привыкла, чтобы ножки вытянуть! Отель — сто процентов «пять звёзд», первая линия. Еда, массажи эти бесконечные, экскурсии… Я на днях смотрел цены ради интереса. Это же минимум полмиллиона! Полмиллиона рублей, Таня! Пятьсот тысяч в трубу! В песок! За две недели загара, который слезет через три дня!
— Это её деньги, — устало повторила Татьяна, присаживаясь на край кресла. Она чувствовала себя бесконечно уставшей, словно этот разговор высосал из неё все силы. — Она их заработала. Не украла, не нашла, а заработала. Почему она должна перед тобой отчитываться?
— Потому что мы — семья! — взревел Олег, и вены на его шее вздулись. — Потому что это не просто её деньги, это ресурсы, которые уходят из семьи на какую-то блажь! Ты посмотри вокруг!
Он широким жестом обвёл их гостиную, указывая на старый ковролин и советскую стенку, доставшуюся от прошлых хозяев.
— У нас балкон течёт каждую осень, грибок по углу ползёт! У меня в машине коробка пинается так, что я каждый раз молюсь, лишь бы доехать до работы. Мы могли бы ремонт в ванной доделать, наконец, плитку нормальную положить, а не этот пластиковый ужас. Мы могли бы закрыть кредит за телевизор! А она везёт полмиллиона индонезийцам, чтобы ей пятки маслoм мазали! Это эгоизм, Таня. Чистой воды старческий эгоизм.
Олег подошёл к жене вплотную, нависая над ней. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. В его глазах Татьяна увидела искреннюю, неподдельную обиду. Он действительно верил в то, что говорил. В его искажённой картине мира тёща совершала преступление против их благополучия.
— Она живет одна, — продолжил он уже тише, но с ядовитой вкрадчивостью. — Ей много не надо. Коммуналку оплатила, кефир купила — и всё. Куда ей такие траты? Она уже пожила, мир посмотрела. А мы молодые, нам вставать на ноги надо. Эти деньги — это наш фундамент, который она сейчас просто спускает в унитаз. Ты понимаешь, что на эти полмиллиона мы могли бы год жить спокойно? Я бы мог работу сменить, поискать что-то достойное, а не горбатиться за копейки, боясь уйти в никуда.
Татьяна смотрела на мужа и видела перед собой не партнёра, не любимого человека, а бухгалтера-мародёра, который уже мысленно похоронил её мать и теперь злится, что "наследство" тратится при жизни владелицы.
— Ты считаешь деньги в чужом кармане, Олег. Это низко, — сказала она ледяным тоном. — Мама не обязана спонсировать твою смену работы или ремонт нашего балкона. Она уже помогла нам с первым взносом на ипотеку, ты забыл?
— Это было три года назад! — отмахнулся Олег, как от назойливой мухи. — Инфляция всё съела. Сейчас другие времена. И вообще, помогать детям — это обязанность родителей. Нормальных родителей. А не тех, кто в полтинник строит из себя девочку-припевочку.
Он вдруг замер, словно его осенила гениальная идея. В глазах загорелся лихорадочный блеск. Он присел на корточки перед Татьяной и взял её за руки. Его ладони были потными и холодными.
— Слушай, Тань. Ещё не поздно. Билеты возвратные, я уверен. Звони ей.
— Что? — Татьяна отдернула руки, глядя на него с ужасом.
— Звони ей, говорю! — зашептал он быстро, горячо. — Сейчас же. Придумай что-нибудь веское. Скажи, что у нас проблемы. Серьезные. Скажи, что… ну, не знаю… что трубу прорвало и мы затопили соседей снизу до первого этажа, и нам срочно нужно полмиллиона, иначе суд. Или скажи, что я в аварию попал, что машина в хлам, нужны деньги. Надави на жалость. Она же мать, она не откажет, если подумает, что у доченьки беда.
— Ты предлагаешь мне врать матери, чтобы отобрать у неё отпуск? — медленно произнесла Татьяна, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Не отобрать, а перераспределить ресурсы! — поправил Олег, вставая. — Спасти деньги семьи от бессмысленной траты. Она никуда не денется, поедет на дачу, воздухом подышит. А нам эти деньги жизнь спасут. Ну? Где твой телефон? Если ты не позвонишь, позвоню я. И я скажу всё как есть — что мы бедствуем, пока она жирует.
— Мы не бедствуем, Олег. У нас есть еда, одежда, крыша над головой. Бедствуешь ты только в своей голове, потому что тебе вечно мало, — голос Татьяны дрогнул, но не от слез, а от отвращения.
— Ах, так? — Олег злобно прищурился. — Значит, ты на её стороне? Конечно. Вы же с ней одного поля ягоды. Две эгоистки. Одна на курортах задницу греет, другая мужа пилит вместо того, чтобы поддержать. Ты хоть понимаешь, что если она сейчас уедет, мы эти деньги больше никогда не увидим? Это невозвратные потери, Таня! Как ты не можешь понять такую простую арифметику?
Он схватил со стола пульт от телевизора и с силой ударил им по подлокотнику дивана. Пластиковая крышка отлетела, батарейки раскатились по полу.
— Я пашу как проклятый! — заорал он, теряя остатки самообладания. — Я экономлю на обедах! Я хожу в куртке, которой пять лет! А она… Она смеётся над нами, Тань. Покупает путёвки, покупает шмотки, а нам кидает подачки типа этого телефона, чтобы мы рот не открывали. Но я не буду молчать. Если ты не позвонишь, я устрою ей такой «ретрит» перед отъездом, что она сама никуда не захочет лететь.
Олег стоял посреди комнаты, тяжело дыша, окруженный аурой жадности и бессильной злобы. Он был жалок в своем гневе, но в то же время страшен, как любой человек, уверенный в своей правоте творить подлость. Татьяна поняла, что дно ещё не пробито. Впереди была новая глубина его морального падения.
— А знаешь, в чем главная проблема? — Олег вдруг остановился посреди комнаты, и его голос зазвучал пугающе спокойно, словно он только что доказал сложнейшую математическую теорему. Агрессивная истерика сменилась холодной, расчетливой деловитостью, от которой у Татьяны по спине побежали мурашки. — Проблема не в этом дурацком отпуске. Отпуск — это так, симптом болезни. Проблема в квадратных метрах. В несправедливом распределении жизненного пространства.
Он подошел к окну и дернул за штору, словно проверяя её на прочность. За стеклом серые панельные многоэтажки упирались в свинцовое небо, отражая всю тоску спального района.
— О чем ты говоришь? — тихо спросила Татьяна. Ей казалось, что она смотрит какой-то сюрреалистический фильм, где её муж играет роль безумного риелтора.
— О трёшке твоей матери на Кутузовском, — буднично произнес Олег, поворачиваясь к ней. — Сталинский дом, потолки три двадцать, восемьдесят пять квадратных метров. Она живет там одна. Одна, Таня! Ты вдумайся в этот абсурд. Одинокая женщина гремит костями в огромных хоромах, пока мы с тобой ютимся в этой бетонной коробке, где слышно, как сосед сверху чихает.
— Это её квартира, Олег. Она там живет уже двадцать лет. Там прошла вся её жизнь, там всё обставлено так, как она любит.
— «Как она любит», — передразнил Олег, кривя губы. — А ты не думала, что в её возрасте любовь к комфорту должна уступать место здравому смыслу и заботе о потомстве? Зачем ей три комнаты? Одна — спальня, допустим. А остальные две? Гостиная, в которой она раз в полгода принимает подруг, чтобы похвастаться новой шубой? И кабинет, где она пасьянсы раскладывает? Это нерациональное использование ресурсов. Преступное, я бы сказал.
Он подошел к журнальному столику, взял листок бумаги и ручку.
— Я тут прикидывал на досуге, — начал он, быстро чертя какие-то цифры. — Рыночная стоимость её квартиры сейчас — миллионов сорок, не меньше. А может и пятьдесят, учитывая район. Если она продает свою «пещеру Али-Бабы» и берет себе приличную однушку где-нибудь в Новой Москве или в ближнем Подмосковье — это миллионов восемь-десять. Остается сорок миллионов, Таня! Сорок!
Олег поднял на жену глаза, горящие фанатичным блеском.
— Ты понимаешь, что это значит? Мы гасим нашу ипотеку за один день. Мы покупаем нормальную трешку здесь, в районе, или даже ближе к центру. Мы берем новую машину из салона, а не этот хлам, на котором я езжу. И еще остается куча денег на инвестиции, на жизнь, на путешествия. Мы могли бы жить как люди уже завтра! Но вместо этого мы сидим в долгах, а твоя мать жирует на сорока миллионах, как собака на сене.
Татьяна слушала его, и ей становилось физически дурно. Она видела, что это не спонтанная мысль. Он думал об этом давно. Он приценивался, считал, делил шкуру неубитого медведя, пока пил чай на кухне у тещи и улыбался ей в лицо.
— Ты предлагаешь выселить мою маму из её дома, отправить её на старости лет жить за МКАД, в незнакомый район, чтобы ты мог купить новую машину? — голос Татьяны был глухим, лишенным эмоций. Шок действовал как анестезия.
— Не выселить, а оптимизировать! — возмутился Олег, словно его обвинили в чем-то непристойном. — Ей там будет лучше! Свежий воздух, парк рядом, тишина. Зачем пенсионерке центр с его пробками и газами? Ей же полезно гулять. А здесь она только дышит выхлопами. Я же о её здоровье пекусь, если ты не поняла. К тому же, у неё останутся деньги на «подушку безопасности». Мы же не звери, выделим ей пару миллионов на лекарства и санатории. Но основной капитал должен работать на молодую семью. На нас!
Он снова начал ходить по комнате, вдохновленный своей «гениальной» идеей.
— У нас будут дети, Таня. Рано или поздно. Куда мы принесем ребенка? Сюда? Где коляску ставить? В коридоре, чтобы об неё ноги ломать? Твоя мать обязана это понимать. Если бы она была нормальной бабушкой, она бы сама предложила этот вариант. «Дети, забирайте большую квартиру, рожайте внуков, а я перееду в уютное гнездышко поменьше». Так поступают любящие родители! А она вцепилась в свои метры и трясется над ними.
— Она работает, Олег. Она не пенсионерка, которая сидит на лавочке. У неё бизнес в центре, встречи.
— Бизнес можно продать! — отмахнулся он. — Или управлять удаленно. Хватит искать ей оправдания! Ты посмотри правде в глаза: она просто нас не любит. Ей плевать на твоё будущее. Она эгоистка, которая хочет умереть в роскоши, даже если её единственная дочь будет считать копейки. Это извращенная логика!
Олег остановился напротив жены и ткнул пальцем в сторону стены, за которой жили соседи.
— Знаешь, что самое смешное? Она даже не поймет, если мы ей это предложим. Она сделает круглые глаза и скажет: «Как вы можете?». А я скажу как! Легко! Потому что мы наследники. Мы — её будущее. И мы имеем право на долю этого пирога сейчас, когда нам это нужно, а не когда нам будет по шестьдесят лет и нам уже ничего не захочется.
Татьяна медленно поднялась с кресла. Её колени дрожали, но внутри, где-то в глубине души, начало разгораться пламя ярости. Тот самый спасительный гнев, который сжигает страх и сомнения. Она вдруг увидела всю их совместную жизнь под другим углом. Все его жалобы на начальников, все ссоры с друзьями, все его «меня не ценят» — это были звенья одной цепи. Олег был черной дырой. Сколько бы ты в него ни кидал — любви, заботы, денег — всё исчезало бесследно, а гравитация его претензий только росла.
— Ты уже всё распланировал, да? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты уже и квартиру её продал, и деньги потратил, и маму мою в гетто выселил.
— Я стратег, Таня, — гордо заявил Олег, не замечая перемены в её тоне. — Мужчина должен думать наперед. Если ты не можешь отстоять интересы семьи перед своей матерью, это сделаю я. Завтра же поеду к ней. Прямо перед вылетом. И поставлю вопрос ребром. Пусть выбирает: или она помогает нам по-настоящему, решает жилищный вопрос, или…
— Или что? — перебила Татьяна.
— Или пусть забудет, что у неё есть дочь и зять, — жестко отрезал Олег. — Внуков она точно не увидит. Я не позволю, чтобы моего ребенка воспитывала эгоистка, которая любит свои квадратные метры больше родной крови. Это будет мой ультиматум.
Он победно посмотрел на жену, ожидая поддержки или хотя бы покорного согласия. Но вместо этого увидел в её глазах что-то такое, от чего ему на секунду стало не по себе. Это было не возмущение, не обида. Это было презрение. Холодное, чистое, как медицинский спирт, презрение.
— Ты действительно считаешь, что имеешь право ставить ультиматумы женщине, которая только что дала тебе сто тысяч на телефон, потому что ты ныл, как нищий? — спросила Татьяна очень тихо.
— Это не нытье, это… — начал было Олег, но Татьяна подняла руку, останавливая его.
В воздухе повисло напряжение, плотное, как перед грозой. Все слова были сказаны, все маски сброшены. Олег стоял посреди комнаты — маленький человек с огромными аппетитами, уверенный, что весь мир ему должен просто по факту его существования. А Татьяна смотрела на него и понимала: это конец. Не будет никакого «завтра», никакой «оптимизации», никаких «внуков». Будет только жирная, грязная точка, которую нужно поставить прямо сейчас.
Олег замолчал, ожидая реакции. Тишина в комнате была не звенящей и не тяжелой — она была пустой. Так бывает в квартире, из которой только что вынесли всю мебель, и звук шагов гулко отражается от голых стен. Татьяна смотрела на мужа, и странное чувство ясности заливало её сознание. Исчезли сомнения, исчезла привычка, исчез страх остаться одной. Осталось только брезгливое недоумение: как она могла делить постель с этим существом целых три года? Перед ней стоял не мужчина, не защитник, а паразит, который только что расписал план по уничтожению жизни её матери ради собственного комфорта.
— Ты закончил? — спросила Татьяна, и голос её прозвучал неожиданно твердо, без единой дрожи. Она подошла к шкафу, открыла дверцу и достала с верхней полки большую спортивную сумку, с которой Олег обычно ходил в зал, когда у него случались приступы «новой жизни».
— В смысле? — Олег нахмурился, не понимая, что происходит. Он всё ещё находился в эйфории от своего «гениального» бизнес-плана по отъему недвижимости. — Тань, ты чего? Я же дело говорю. Мы должны действовать единым фронтом. Если ты будешь мямлить, она нас задавит. А если мы…
— Собирай вещи, — перебила его Татьяна, бросая сумку ему под ноги. Пыльная синтетика шлепнулась об пол с глухим звуком.
Олег уставился на сумку, потом перевел взгляд на жену. На его лице появилась кривая, недоверчивая ухмылка.
— Ты шутишь, что ли? Решила характер показать? Тань, давай без этих драм. Я понимаю, ты на эмоциях, тебе жалко мамочку, но надо же головой думать. Я для нас стараюсь! Для наших будущих детей!
— У нас не будет детей, Олег. У нас ничего не будет, — Татьяна скрестила руки на груди. Она чувствовала себя хирургом, который вскрыл нарыв и теперь должен просто вычистить гной. — Я не хочу, чтобы мой ребенок был похож на тебя. Я не хочу, чтобы он учился у отца считать деньги в чужих карманах и ненавидеть тех, кто ему помогает.
— Ты сейчас серьезно? — ухмылка сползла с лица Олега, сменившись выражением злобного удивления. — Из-за квартиры? Ты готова разрушить семью, потому что я предложил разумный вариант решения жилищного вопроса? Да ты дура, Таня. Ты просто инфантильная дура, которая держится за мамину юбку.
— Дело не в квартире, — Татьяна сделала шаг к нему, глядя прямо в его бегающие глаза. — Дело в тебе. В твоей гнилой сути.
Она набрала в грудь воздуха и произнесла то, что вертелось у неё на языке с той самой минуты, как они переступили порог дома:
— Ты улыбался моей маме и просил у неё денег в долг на новый телефон, а теперь говоришь, что она обязана нам купить квартиру, раз такая богатая? Ты просто завистливый лентяй! Я больше не намерена слушать твое нытье! Прощай! – заявила жена мужу.
Слова упали между ними, как бетонная плита. Олег побагровел. Его уязвленное самолюбие, раздутое до невероятных размеров, получило прямой удар. Он ожидал споров, слез, уговоров, но не такого холодного и окончательного приговора.
— Ах, вот как мы заговорили? — прошипел он, хватая сумку с пола. — Лентяй, значит? Завистливый? Да я пашу на тебя! Я терплю твои капризы! Я пытаюсь вытащить нас из этого болота! А ты… Ты просто неблагодарная стерва. Точно такая же, как твоя мать. Гены пальцем не раздавишь.
Он рванул к шкафу и начал с остервенением выдергивать оттуда свои вещи. Рубашки, джинсы, футболки летели в сумку комом, вперемешку с вешалками. Он не складывал их, он их запихивал, словно хотел причинить одежде боль.
— Я уйду! — орал он, не оборачиваясь, продолжая швырять вещи. — Не думай, что я буду унижаться! Я найду себе нормальную женщину, которая будет ценить мужика с мозгами! А ты сиди тут в своей конуре и жди, пока мама кинет тебе косточку! Будете две старые грымзы куковать в своих пустых квартирах!
Татьяна молча наблюдала за сборами. Она не помогала и не мешала. Она просто стояла у двери, контролируя периметр, как охранник в супермаркете. Ей было всё равно, куда он пойдет. К другу, к родителям, на вокзал — это больше не было её проблемой. Её проблемой было только проветрить комнату после его ухода.
Олег метнулся в ванную, сгреб с полки свою зубную щетку, бритву и одеколон. Вернувшись, он запихнул рыльно-мыльные принадлежности поверх мятых рубашек и с трудом застегнул молнию. Сумка раздулась, как его собственное эго.
— Телефон отдай, — вдруг сказал он, вспомнив про коробку, лежащую на пуфике.
— Он твой, — равнодушно ответила Татьяна. — Мама подарила его тебе. Забирай. Это единственное, что ты заработал в этой семье — своим лицемерием.
Олег схватил новый смартфон, сунул его в карман джинсов и подхватил сумку. Он остановился в дверях, тяжело дыша. Ему хотелось сказать что-то уничтожающее, что-то такое, от чего Татьяна упала бы на колени и начала умолять его остаться. Но в её глазах было только спокойное ожидание. Она ждала, когда он освободит помещение, как ждут окончания скучной рекламы.
— Ты пожалеешь, — выплюнул он, брызгая слюной. — Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что никому не нужна с таким прицепом в виде сумасшедшей мамаши. Но будет поздно. Я таких ошибок дважды не делаю.
— Ключи на тумбочку, — сухо напомнила Татьяна, проигнорировав его угрозы.
Олег с размаху швырнул связку ключей на обувницу. Металл звякнул, оставив царапину на дешевом шпоне. Он толкнул входную дверь плечом и вышел на лестничную площадку, даже не оглянувшись.
Татьяна подошла к двери и спокойно закрыла её. Щелкнул замок — один оборот, второй. Этот звук показался ей самой прекрасной музыкой на свете. Не было ни слез, ни истерики, ни желания напиться. Было только ощущение невероятной легкость, будто она наконец-то сняла тесную, натирающую обувь, в которой ходила три года.
Она вернулась в комнату. На полу валялась забытая Олегом вешалка. На столе стоял пустой стакан. А за окном начинал накрапывать дождь, смывая грязь с серых улиц. Татьяна взяла телефон и открыла чат с матерью.
«Мам, привет. Хорошего тебе отдыха. Ты заслужила самый лучший отпуск. Люблю тебя».
Она нажала «отправить» и пошла на кухню ставить чайник. Жизнь только начиналась, и в этой новой жизни больше не было места для паразитов. Воздух в квартире, наконец, стал чистым…