— Кап…Кап… Шлёп… Кап…
Звук был мерзким, настойчивым и совершенно неуместным в три часа ночи. «Шлеп. Шлеп. Шлеп». Каждая капля, срывавшаяся с потолка, била не просто по ламинату, а, казалось, прямо по оголенным нервам Екатерины. Она стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрела, как на идеально выровненном, покрашенном всего месяц назад потолке расплывается грязно-рыжее пятно. Оно пульсировало, словно живое, набухало в центре и, наконец, прорывалось очередной мутной слезой, падавшей вниз.
Сверху, будто издеваясь над ритмом капели, доносился тяжелый, утробный гул. Басы дешевой музыкальной колонки пробивали бетонные перекрытия, заставляя хрустальные подвески на люстре в гостиной мелко дрожать и звякать. Там, над их головами, царил праздник жизни — слышался грохот передвигаемой мебели, звон бутылок и пьяный, раскатистый хохот, от которого хотелось сжаться в комок.
— Паша, вставай, — голос Екатерины звучал глухо, но в нем уже звенела сталь. — Мы тонем. Опять.
Павел, сидевший на краю дивана в гостиной, даже не поднял головы. Он нервно теребил пульт от телевизора, то включая, то выключая звук на беззвучном новостном канале. На нем были старые, растянутые на коленях тренировочные штаны и футболка, которую он носил еще в университете. Вид у него был затравленный, как у школьника, не выучившего урок.
— Кать, ну я слышу, — пробормотал он, стараясь не смотреть в сторону коридора, где разрасталась лужа. — Ну что я сделаю? Время видела? Три часа.
— Что ты сделаешь? — Екатерина шагнула в комнату, и в её глазах читалось искреннее непонимание, смешанное с нарастающим презрением. — Ты поднимешься наверх. Ты позвонишь в дверь. И ты заставишь этих уродов перекрыть кран. Это третий раз за месяц, Паша! Третий! Обои в прихожей уже отходят, ламинат вздулся. Мы полгода выплачивали кредит за этот ремонт!
Павел дернул плечом, словно отгоняя назойливую муху. Он вжался в диванную подушку, словно хотел слиться с ней и исчезнуть.
— Ты не понимаешь, — его голос стал визгливым, жалким. — Там этот… Валера. Или как его там. Ты видела его? Это же гора мяса! У него шея шире моей головы. Он же там не один, судя по звукам. Там притон. Я сейчас поднимусь, начну качать права, а он мне просто в челюсть даст. И даже разговаривать не станет. Тебе нужен муж в травматологии?
Сверху снова грохнуло — звук был такой, будто на пол уронили гирю или человека. Следом раздался женский визг, перекрываемый грубым мужским гоготом. Вода в коридоре закапала быстрее, превращаясь в уверенную тонкую струйку.
— Мне нужен муж, Паша, — отчеканила Екатерина, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Просто муж. Мужчина, который защищает свой дом. А не дрожащее желе, которое ищет оправдания. Ты предлагаешь нам молча сидеть и ждать, пока на нас рухнет штукатурка?
Павел вскочил и начал суетливо бегать по комнате, избегая встречаться с ней взглядом. Он забежал на кухню, погремел чем-то в шкафу и вернулся с двумя пластиковыми тазами — синим и красным.
— Вот! — он торжествующе поднял тазы, словно нашел решение всех мировых проблем. — Давай просто подставим. Тряпки кинем, чтобы не брызгало. До утра дотерпим, а? Утром они проспятся, станут вялыми, тогда я схожу. Или аварийку вызовем. Зачем сейчас на рожон лезть? Это же быдло, Катя! С ними нельзя по-человечески, они только силу понимают. А я… я интеллигентный человек, я не умею драться.
Екатерина смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые. Вот он стоит перед ней, с этими дурацкими тазами в руках, сутулый, с бегающими глазками, и пытается продать ей свою трусость под видом благоразумия.
— Тазики? — переспросила она тихо, и этот шепот был страшнее крика. — Соседи сверху заливают нас третий раз за месяц, а ты боишься подняться к ним, потому что там мужик-качок? Ты предложил мне подставить тазик и потерпеть до утра? Ты прячешься за моей спиной, когда нужно защищать наш дом?
— Не утрируй! — Павел обиженно поджал губы. — Я не прячусь. Я оцениваю риски! Я забочусь о нашей безопасности! Если он меня покалечит, кто будет ипотеку платить? Ты?
— О безопасности… — Екатерина горько усмехнулась. Она медленно подошла к шкафу-купе в прихожей, рывком открыла дверцу и выдвинула ящик с инструментами. Металлический звон прозвучал в тишине квартиры как лязг затвора. — Знаешь, Паша, я думала, мы партнеры. Я думала, мы вместе строим эту крепость. А оказалось, что крепость строю я, а ты просто живешь здесь, пока тепло и сухо.
Она достала тяжелый, увесистый разводной ключ. Холодная сталь приятно оттянула руку. Павел, увидев инструмент в её руках, побледнел и отступил на шаг назад, выставив перед собой тазик как щит.
— Катя, ты что удумала? — прошептал он в ужасе. — Положи! Ты с ума сошла? Ты хочешь пойти туда с ключом? Тебя же убьют! Или посадят!
— Меня не убьют, — сказала она ровным, лишенным эмоций голосом. — Потому что у меня, в отличие от тебя, нет выбора. Я не могу позволить нашему дому сгнить из-за твоей «интеллигентности».
— Я не пущу тебя! — крикнул Павел, но остался стоять на месте. Он даже не попытался перегородить ей путь к двери, лишь жалко переминался с ноги на ногу. — Катя, ну давай подождем! Ну пожалуйста! Ну капнет немного, ну высохнет! Зачем эти драмы?
— Драма — это то, что я жила с тобой пять лет и не видела, кто ты есть на самом деле, — бросила она, надевая тапочки на толстой подошве. — Ставь свои тазики, Паша. Лови капельки. Это единственное, на что ты годен.
Она решительно повернула замок. Щелчок механизма прозвучал как приговор. Екатерина толкнула дверь и вышла в подъезд, где эхом разносилась пьяная музыка. Павел остался стоять посреди коридора с красным тазом в руках, под звук усиливающейся капели. «Шлеп. Шлеп. Шлеп». Он смотрел на закрывшуюся дверь и чувствовал, как липкий стыд смешивается с огромным, постыдным облегчением: ему не пришлось идти туда. Ему не пришлось рисковать. Он был в безопасности.
Щелчок дверного замка прозвучал в тишине квартиры, как выстрел с глушителем. Павел остался один. На секунду ему показалось, что воздух стал разреженным, а стены прихожей сузились, давя на плечи. Он прислушался. Шаги жены на лестничной клетке затихли, сменившись гулкими ударами басов, доносящимися сверху.
Он медленно выдохнул и посмотрел на красный тазик в своих руках. Пластик был гладким, теплым. Павел аккуратно, словно сапер, обезвреживающий бомбу, поставил таз ровно под эпицентр протечки. Первая капля гулко ударила о дно — «бом». Вторая — «бом». Звук был раздражающим, но предсказуемым. В отличие от того, что могло ждать его там, наверху.
— Ну и дура, — прошептал он, выпрямляясь и отряхивая руки, хотя они были чистыми. — Сама нарывается. Героизм ей подавай. А кому он нужен, этот героизм, если завтра на работу с фингалом идти?
Он прошел на кухню, стараясь ступать мягко, чтобы не создавать лишнего шума. В голове, как заезженная пластинка, крутились оправдания. Он ведь не трус. Нет, конечно, не трус. Он просто рациональный человек. Взрослый, образованный мужчина с высшим экономическим образованием. Зачем лезть в драку с пьяным быдлом? Это же атавизм, пещерное поведение. Проблемы нужно решать цивилизованно: звонком в ЖЭК, заявлением участковому утром, когда все протрезвеют. А сейчас ночь. Ночью царят инстинкты, и у него, у Павла, инстинкт самосохранения работал отлично.
Он набрал воды в чайник и щелкнул кнопкой. Голубоватая подсветка прибора успокаивала. Павел достал с полки коробку с печеньем — любимым, с шоколадной крошкой, которое Катя покупала только к праздникам. «Сейчас самое время», — решил он. Нужно создать уют. Когда она вернется — заплаканная, испуганная, понявшая, наконец, что мир жесток и несправедлив, — он встретит её горячим чаем. Он утешит её, объяснит, что был прав, и великодушно не станет упрекать за эту глупую выходку.
Сверху раздался грохот, от которого Павел вздрогнул и чуть не уронил кружку. Звук был глухой, тяжелый, словно на пол упало тело. Потом — тишина. Музыка оборвалась резко, на полуслове.
Сердце Павла пропустило удар. Он замер, вцепившись в столешницу так, что побелели костяшки пальцев. В ушах зашумело. Что там произошло? Она ударила кого-то ключом? Или ударили её?
Он сделал шаг к двери, но тут же остановился. Ноги налились свинцом. А если там поножовщина? Если он сейчас выйдет, то станет следующим? В воображении возникла картина: огромный амбал с бешеными глазами несется на него по лестнице. Павел сглотнул вязкую слюну и вернулся к чайнику. Вода закипала, весело булькая.
— Она сама пошла, — пробормотал он, доставая заварку. — Я её не гнал. Я предлагал подождать. Это её выбор. Взрослые люди несут ответственность за свои решения.
Прошло пять минут. Десять. Тишина сверху была абсолютной, пугающей. Даже вода в коридоре, казалось, стала капать тише. Павел уже заварил чай, красиво разложил печенье на блюдце. Он ходил по кухне кругами, поправляя полотенца, смахивая несуществующие крошки со стола. Он создавал идеальную картинку домашнего очага, словно этот крошечный островок порядка мог защитить его от хаоса, бушующего за входной дверью.
В замке заскрежетал ключ.
Павел вздрогнул и натянул на лицо маску спокойной озабоченности. Он быстро сел за стол, обхватил ладонями горячую кружку. Дверь распахнулась.
Екатерина вошла в квартиру медленно, тяжело ступая, будто на ногах у неё были гири. Она была мокрой. Не просто влажной от дождя или пота — вода текла с неё ручьями. Волосы прилипли к черепу темными прядями, домашний халат, насквозь пропитанный грязной, ржавой водой, облепил тело, делая её похожей на утопленницу. С рукава капало на чистый ламинат.
В правой руке она всё так же сжимала разводной ключ. Инструмент теперь казался продолжением её руки, частью её самой.
Павел поднял на неё глаза и тут же попытался улыбнуться — жалко, заискивающе.
— О, вернулась! — его голос прозвучал неестественно бодро, фальшиво в этой гнетущей тишине. — А я тут чай заварил. С бергамотом, как ты любишь. Печенье достал. Садись, согреешься. Ну что, поговорили? Успокоились они там?
Екатерина не ответила. Она стояла в дверном проеме кухни, и с её одежды на пол натекала лужа. Грязная, мутная вода смешивалась с запахом ржавчины и какого-то чужого, затхлого перегара, который она принесла с собой. Она смотрела на мужа, сидящего в сухой, теплой кухне, в чистой футболке, с кружкой дымящегося чая в руках.
Контраст был чудовищным. Словно они находились в разных измерениях. Он — в уютной капсуле безопасности, она — после кораблекрушения.
— Ты даже не вышел на лестницу, — произнесла она тихо. Голос был хриплым, сорванным, но в нем не было слез. Только ледяное удивление. — Ты сидел здесь и заваривал чай, пока я перекрывала стояк.
Павел дернулся, словно от пощечины. Он поставил кружку на стол чуть громче, чем следовало.
— Кать, ну не начинай, а? — он поморщился, стараясь придать лицу выражение усталой мудрости. — Я же слышу, что музыка стихла. Значит, всё решилось. Я знал, что ты справишься. Женщине проще договориться, мужики на баб обычно не кидаются. Это психология. Я просто не хотел обострять. Если бы я пошел, была бы драка. А так — все целы, вода не течет. Я поступил стратегически верно.
— Стратегически верно? — переспросила она, проходя вглубь кухни. Вода хлюпала в её тапочках. Она положила тяжелый ключ на середину стола, прямо рядом с блюдцем печенья. Металл звякнул о фарфор, и по печенью пошла трещина. — Ты знаешь, что там было, стратег?
— Ну, наверное, кран сорвало? — Павел отвел глаза, разглядывая узор на скатерти. Ему стало неуютно. Запах сырости, исходящий от жены, перебивал аромат бергамота. — Кать, иди переоденься, ты же простудишься. Потом расскажешь. Главное, что всё закончилось.
— Нет, Паша, ничего не закончилось, — она оперлась обеими руками о стол, нависая над ним. С мокрой челки капля упала прямо в его чашку с чаем, пустив по темной поверхности круги. — Я зашла туда. Дверь была открыта. Там было воды по щиколотку. И этот твой «страшный качок» спал лицом в салате на кухне. А кран… кран просто вырвало с корнем, и фонтан бил в потолок.
Павел нервно хохотнул.
— Ну вот видишь! Спал! Значит, никакой опасности и не было. Я же говорил, пьяные — они вялые. Зря только нервы тратила. Можно было просто аварийку вызвать и ждать.
— Я перекрыла воду, Паша. Сама. В подвале, — она говорила медленно, разделяя слова, словно вбивала гвозди в крышку гроба их брака. — Ключей от подвала у них не было. Я сбила замок этим самым ключом. Я промокла до нитки, пока крутила ржавый вентиль, который не трогали лет десять. А ты… ты в это время выбирал печенье.
— Я создавал уют! — вспылил Павел, вскакивая со стула. Его лицо пошло красными пятнами. Ему было невыносимо слышать этот тон, видеть этот взгляд, в котором читалось полное, абсолютное разочарование. — Я заботился о том, чтобы тебе было куда вернуться! Ты думаешь, это легко — сидеть и ждать, пока жена где-то шляется по подвалам? Я тоже переживал! У меня давление, между прочим!
Екатерина выпрямилась. В её глазах, обычно теплых и карих, сейчас плескалась какая-то темная, мутная бездна. Она посмотрела на его сухую футболку, на аккуратно причесанные волосы, на руки, которые не знали тяжести металла и грязи ржавых труб.
— Ты не переживал, — сказала она, и это прозвучало как медицинский диагноз. — Ты пил чай. Чай с привкусом позора, Паша. И самое страшное, что тебе даже не горько.
Павел дернулся, будто его ударили током. Чашка в его руках звякнула о блюдце, расплескивая горячую жидкость на скатерть. Он поспешно схватил салфетку и начал промокать пятно, словно это крошечное чайное озерцо было самой большой проблемой в их жизни. Его движения были суетливыми, мелкими, жалкими.
— Позора? — переспросил он, не поднимая глаз от стола. Голос его дрожал, срываясь на визгливые ноты. — Ты драматизируешь, Катя. Как всегда. У тебя адреналин в крови, ты сейчас неадекватна. Я просто сохранил нам нервы. И здоровье. Посмотри на себя! Ты же дрожишь!
Екатерина действительно дрожала. Холод мокрой одежды пробирал до костей, но она не сдвинулась с места. Она стояла посреди кухни, глядя на мужа, который старательно вытирал стол, лишь бы не смотреть на неё. В этот момент она видела не просто мужчину, с которым прожила пять лет, а совершенно незнакомого человека. Существо, чья зона комфорта была важнее её безопасности.
— Соседи сверху заливают нас третий раз за месяц, а ты боишься подняться к ним, потому что там мужик-качок?! Ты предложил мне подставить тазик и потерпеть до утра! Ты прячешься за моей спиной, когда нужно защищать наш дом!
Павел резко вскинул голову. Его лицо пошло красными пятнами, губы скривились в обиженной гримасе.
— Я не прячусь! — выкрикнул он, ударив ладонью по столу. — Хватит делать из меня труса! Я просто умнее! Я не лезу на рожон! Мы живем в двадцать первом веке, Катя! Вопросы решаются словами, юристами, полицией, а не разводными ключами в ночи! Ты ведешь себя как… как базарная баба!
— Как базарная баба? — Екатерина горько усмехнулась. С её волос на пол упала тяжелая, грязная капля. — Эта «базарная баба» только что спасла твой дорогой ламинат и твои нервы. Знаешь, что самое смешное, Паша? Тот «страшный амбал», которого ты так испугался, даже не встал со стула. Он был настолько пьян, что даже не понял, кто я. А его дружки… они просто заткнулись, когда увидели меня с ключом. Они уважают силу. Даже такую, смешную, женскую. А ты?
Она сделала шаг к столу и взяла мокрое, пропитанное ржавчиной полотенце, которым вытирала руки в подвале, и швырнула его в раковину. Шлепок мокрой ткани прозвучал громче любого крика.
— А я уважаю разум! — Павел вскочил, опрокинув стул. — Ты думаешь, это героизм? Это глупость! Ты рисковала жизнью ради куска обоев! А если бы он был с ножом? А если бы он тебя ударил? Что тогда? Я должен был бы потом сидеть у твоей койки и кормить с ложечки?
— Если бы он меня ударил, — тихо сказала Екатерина, глядя ему прямо в глаза, — то я бы знала, что попыталась. А ты бы сидел здесь, пил свой чай с бергамотом и убеждал себя, что всё правильно. Ты бы нашел оправдание, Паша. Ты всегда находишь. Помнишь, как год назад нас обсчитали в ресторане? Ты тогда тоже сказал, что «не хочешь скандала» и заплатил. Помнишь, как таксист нахамил мне при тебе, а ты просто смотрел в телефон?
Павел замер. Эти воспоминания были как уколы иголками. Он помнил. Конечно, он помнил. Но в его версии реальности это были акты великодушия и интеллигентности.
— Это другое! — выпалил он, отступая к холодильнику, словно ища защиты у бытовой техники. — Ты всё смешиваешь в одну кучу! Я просто неконфликтный человек! Я берегу энергию для важных вещей! Для работы, для карьеры! Я зарабатываю деньги, чтобы ты могла жить в комфорте!
— В комфорте? — Екатерина обвела рукой кухню. — Комфорт — это не деньги, Паша. Комфорт — это знать, что за твоей спиной стена, а не гнилая занавеска. Я сегодня спускалась в подвал. Там темно, крысы и воняет тухлятиной. Я сбивала замок на вентиле, срывая ногти. Я была одна в том подвале. И знаешь, что я поняла там, в темноте?
Она замолчала, давая словам повиснуть в воздухе. Павел тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под чистой футболкой. Он выглядел загнанным, но в его глазах не было раскаяния — только страх и злость на то, что его уютный мир рушат.
— Что ты поняла? — буркнул он, скрестив руки на груди в защитном жесте.
— Я поняла, что я и так всегда одна, — сказала она почти шепотом. — Замужем, но одна. Ты существуешь только когда всё хорошо. Когда светит солнце, когда мы выбираем шторы или едем в отпуск. Но как только начинается дождь, как только приходят проблемы — ты исчезаешь. Ты растворяешься, превращаешься в мебель, в функцию. Ты становишься «неконфликтным». А я остаюсь разгребать дерьмо.
— Ну спасибо! — Павел саркастически похлопал в ладоши. Звук был сухим и неприятным. — Значит, я мебель? Я пустое место? Я, который оплатил этот ремонт? Я, который возил твою маму по больницам? Ты просто неблагодарная истеричка, Катя. Ты сейчас на взводе, тебе хочется выплеснуть агрессию, и ты нашла самую удобную мишень — меня. Потому что я безопасный. Потому что я не дам сдачи.
— Да, — кивнула она, и в её голосе прозвучала пугающая, ледяная уверенность. — Ты безопасный. Ты стерильный, Паша. Ты как этот чай в пакетике — вроде бы цвет есть, а вкуса нет. И крепости нет.
Она подошла к нему вплотную. От неё пахло сыростью, подвальной плесенью и чужим, дешевым табаком. Этот запах вторгся в личное пространство Павла, разрушая его стерильный мирок. Он невольно отшатнулся, сморщив нос.
— Отойди, от тебя воняет, — брезгливо бросил он, пытаясь вернуть себе доминирующую позицию через унижение. — Иди в душ, смой с себя эту грязь. Ты выглядишь отвратительно. Мокрая курица, возомнившая себя орлом.
Екатерина замерла. Эти слова должны были обидеть, ранить, заставить плакать. Но вместо боли она почувствовала странное облегчение. Последний пазл встал на место. Он не просто трус. Он еще и подлец, который готов ударить в спину, лишь бы защитить свое хрупкое эго.
— Я сама поднялась и всё решила, — повторила она фразу, которая крутилась у неё в голове, но теперь она звучала как финальный аккорд. — Но с тобой я жить больше не буду.
Павел замер, его рот приоткрылся, собираясь выдать очередную порцию язвительных оправданий, но он осекся. В её глазах не было истерики, которой он так ждал и которой умел управлять. Там была пустота. Равнодушная, холодная пустота, в которой тонули все его аргументы о «рациональности» и «интеллигентности».
— Что ты несешь? — пробормотал он, и голос его впервые за этот вечер дрогнул по-настоящему. — Из-за какой-то воды? Из-за того, что я не пошел бить морду соседу? Ты серьезно хочешь разрушить семью из-за бытовой мелочи?
— Это не мелочь, Паша, — Екатерина развернулась и пошла к выходу из кухни, оставляя на полу мокрые следы. — Это анатомия. У тебя просто нет хребта. А я не могу жить с беспозвоночным. Я боюсь раздавить тебя случайно.
Она вышла в коридор, где всё еще стоял красный тазик, наполненный ржавой водой. «Бом. Бом. Бом». Капли продолжали падать, но теперь этот звук больше не раздражал. Он отсчитывал последние секунды их брака.
Павел застыл на секунду, переваривая услышанное, а потом рванул за женой следом. Его лицо перекосило от злости, смешанной с паникой — той самой, когда человек понимает, что теряет контроль над ситуацией и единственным способом вернуть его кажется нападение. Он влетел в спальню, где Екатерина уже стягивала с кровати его подушку.
— Ты совсем рехнулась? — рявкнул он, и этот звук был настолько чужеродным в их всегда тихой спальне, что даже воздух, казалось, сгустился. — Из-за какого-то сантехника, из-за мокрой тряпки ты рушишь семью? Ты хоть слышишь себя? Это же бред сумасшедшего! Тебе лечиться надо, Катя! У тебя климакс, или что? Гормоны в голову ударили?
Екатерина не ответила. Она молча швырнула подушку ему в грудь. Удар был мягким, но Павел отшатнулся, словно в него прилетел кирпич. Подушка шлепнулась на пол между ними, как демаркационная линия.
— Это тебе, — сказала она сухо, открывая шкаф и вышвыривая оттуда его одеяло. — Стелешь в гостиной. Рядом с твоим любимым тазиком. Будешь контролировать уровень воды. Ты же у нас главный по контролю.
— Я никуда не пойду! — Павел пнул одеяло ногой. Его губы тряслись, а в глазах плескалась мелкая, мстительная злоба. — Это моя кровать! Я на неё заработал! Я, а не ты! Ты в этой квартире вообще кто? Приживалка? Ты забыла, кто платит ипотеку? Ты забыла, на чьи деньги мы ездили в Турцию?
— На твои, Паша, на твои, — кивнула Екатерина, и в её спокойствии было что-то, от чего Павлу стало по-настоящему страшно. Она не кричала, не билась в истерике, она смотрела на него, как патологоанатом смотрит на вскрытое тело — без интереса, только фиксируя факты. — Ты купил кровать. Ты купил стены. Ты купил еду. Но ты не купил право быть трусом и прятаться за моей юбкой.
— Да пошла ты со своей юбкой! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Посмотри на себя в зеркало! Ты же сейчас похожа на чучело огородное! Мокрая, грязная, воняешь ржавчиной и перегаром! Ты думаешь, это героизм? Это убожество! Нормальная женщина должна вдохновлять, быть красивой, а не ползать по подвалам с ключом наперевес! Ты убила во мне всё желание! Я на тебя смотреть не могу без отвращения! Мужик в юбке!
Екатерина медленно подошла к нему. Она была ниже его на голову, но сейчас казалось, что она возвышается над ним, как скала. От неё всё еще исходил тяжелый, сырой запах подвала, и этот запах перебивал его дорогой парфюм, въевшийся в обивку мебели.
— Отвращение? — переспросила она тихо. — Это хорошо. Это взаимно. Потому что когда я вернулась и увидела тебя с чашкой чая… чистенького, сухого, рассуждающего о "стратегии"… я поняла, что сплю с пустотой. Ты не мужчина, Паша. Ты — декорация. Ты функция. Ты — суррогат. С тобой удобно, пока всё хорошо. Но как только жизнь бьет чуть сильнее — ты рассыпаешься в пыль.
— Заткнись! — заорал он, замахиваясь рукой, но тут же отдернул её, испугавшись собственного жеста. — Ты неблагодарная тварь! Я тебя содержал! Я терпел твои закидоны! А ты меня предала при первой же трудности! Выставила меня посмешищем перед самим собой!
— Я выставила тебя тем, кто ты есть, — отрезала она. — И тебе не понравилось отражение. Ты хотел быть главой семьи, пока это значило сидеть во главе стола и резать индейку. Но когда нужно было встать и защитить свой «прайд», ты поджал хвост. Ты предложил мне тазик, Паша. Тазик! Это цена твоей заботы. Это цена моей безопасности.
Она наклонилась, подняла с пола его одеяло и с силой впечатала ему в руки.
— Забирай. И уходи. Я хочу спать. И я хочу спать одна, зная, что в этой комнате нет предателей.
Павел стоял, прижимая к себе скомканное одеяло. Его лицо пошло красными и белыми пятнами. Он хотел ударить её словом, уничтожить, растоптать, чтобы она заплакала, чтобы она поняла, какую ошибку совершает. Но слова застревали в горле. Он видел её глаза — холодные, пустые, чужие. Там не было ни любви, ни обиды. Там было равнодушие.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, отступая к двери. — Ты приползешь ко мне утром. Когда протрезвеешь от своей дури. Когда поймешь, что без меня ты — никто. Но я не прощу. Слышишь? Я этого унижения не прощу!
— Я не приползу, — сказала Екатерина, отворачиваясь к окну. — Потому что ползаешь в этой семье только ты. А я хожу. Вон.
Павел вылетел из спальни, хлопнув дверью так, что со стены в коридоре упала фоторамка с их свадебной фотографией. Стекло жалобно хрустнуло, но никто не обратил на это внимания.
Он оказался в темном коридоре. Красный таз стоял на том же месте. «Бом. Бом. Бом». Вода продолжала капать, монотонно и безжалостно отсчитывая секунды его новой реальности. Павел швырнул одеяло на мокрый от брызг пол и пнул таз. Тот перевернулся, и ржавая вода разлилась по ламинату, мгновенно впитываясь в стыки.
— Дура! Психопатка! — заорал он в пустоту квартиры, но его голос прозвучал жалко и тонко, поглощенный стенами, которые он так боялся защищать.
Из спальни донесся сухой щелчок поворачиваемого замка. Екатерина заперлась.
Павел остался один в залитом коридоре. Сверху было тихо — соседи угомонились. Но здесь, внизу, было еще тише и страшнее. Он посмотрел на лужу, растекающуюся у его ног, на перевернутый таз, на закрытую дверь спальни. Он чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба на весь мир, но где-то на самом дне этой злобы шевелилось липкое, холодное понимание: она права.
Он сел на пуфик в прихожей, прямо в мокрых штанах, и закрыл лицо руками. Никаких юристов, никаких разводов, никаких криков больше не будет. Будет только эта тяжелая, свинцовая тишина и звук капающей воды, который теперь навсегда останется саундтреком его одиночества. Квартира была спасена, но дом, в котором они жили, рухнул окончательно, погребя под собой пять лет жизни, которые оказались всего лишь красивой оберткой для пустоты…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ