Ладно, вот вам история от которой хочется биться головой об стол. Потому что она про тупость. Не про злость, не про заговор - про тупость и гордость, которые убили тысячи женщин.
Венская больница, середина девятнадцатого века. Две родильные клиники в одном здании. Одна еда, один воздух, одна вода. В Первой клинике работают врачи и студенты. Во Второй - акушерки. И вот цифры: в Первой умирает каждая восьмая роженица. Во Второй - одна из пятидесяти.
Каждая. Восьмая.
Беременные женщины в Вене это знали. Стояли на коленях, рыдали, умоляли перевести во Вторую клинику. А вот что совсем добивало - если женщина не успевала дойти до больницы и рожала прямо на тротуаре, она почти не болела. Реально: улица безопаснее больницы. Тротуар безопаснее профессора медицины. Как так-то?
Версии тогдашних светил были, ну, своеобразные. Плохой воздух. Женщины стесняются мужчин-врачей и от стеснения заболевают (я не шучу). Священник пугает рожениц звоном колокола когда идёт причащать умирающих - и от страха они тоже заболевают. Земмельвейс даже попросил священника ходить тихо и без колокола. Не помогло. Потому что дело было не в колоколе.
Мёртвый друг и простая мысль
Игнац Земмельвейс - венгр, двадцать восемь лет, ассистент в Первой клинике. Помешан на этой загадке. Менял позы рожениц - нет. Менял вентиляцию - нет. Всё перепробовал. Он потом писал: "Я бы предпочёл умереть. Родильная горячка остаётся загадкой; только число мёртвых - неоспоримый факт".
Ну и - умер его друг. Якоб Коллечка, патологоанатом. Студент случайно ткнул его скальпелем во время вскрытия. Ранка - ерунда. Коллечка заболел и умер за несколько дней. Земмельвейс посмотрел на результаты вскрытия друга и обомлел - симптомы один в один как у рожениц. Абсолютно идентичные.
Щёлк.
Студенты каждое утро вскрывают трупы. Потом идут принимать роды. Руки не моют - зачем? Микробов не существует, Пастер начнёт свои работы только через пятнадцать лет. Никто не знает что на руках что-то есть. А студенты тащат "трупные частицы" (так Земмельвейс это назвал) и запихивают их прямо в рожениц. Каждый божий день.
Акушерки из Второй клиники трупов не вскрывали. Поэтому их пациентки жили.
Вот и вся загадка. Руки. Грязные руки.
Ведро хлорки
Май сорок седьмого. Земмельвейс вешает приказ: все моют руки в растворе хлорной извести перед осмотром. Все - студенты, профессора, без исключений. Почему хлорка? Он перепробовал мыло - не убирало запах мертвечины. Хлорка убирала. Его логика: нет запаха - нет заразы. Про бактерии он ничего не знал, но попал в десятку.
Результат.
Смертность с тринадцати процентов упала до двух. В отдельные месяцы - ноль. Ноль мёртвых рожениц. Впервые в истории этой больницы. Потом он добавил мытьё инструментов - стало ещё лучше. Данные были, как потом скажет один историк науки, "великолепные, бесспорные - лучше не бывает, с ними невозможно спорить".
Угадайте что сделало медицинское сообщество.
Ага. Проигнорировало.
Ты нас называешь убийцами?
Понимаете в чём штука. Земмельвейс фактически сказал коллегам: ребята, вы убиваете женщин своими руками. Каждый уважаемый профессор, каждый заведующий - убийца. Потому что не моет руки после трупов.
Ну представьте на секунду. Вам шестьдесят, вы светило, к вам записываются за месяц, ваш портрет висит в коридоре факультета. И тут приходит какой-то двадцативосьмилетний венгр и говорит что вы лично виноваты в сотнях смертей. Что бы вы сделали? Ну вот. Они тоже.
Начальник клиники не продлил Земмельвейсу контракт - типа выскочка, подставляет. Коллеги в открытую смеялись. Акушер императорского двора выдал: "Неслыханно! Дерзость - предполагать что акушер императорского двора переносит заразу!" Другой начальник объяснил падение смертности новой вентиляцией которую как раз поставили. Совпало, мол. Удобно, да?
Земмельвейс уехал в Будапешт. Устроился в больницу Святого Роха, ввёл те же правила - смертность снова упала. Но Вене плевать. Европе плевать. Женщины продолжали умирать.
Пятьсот страниц ярости
И ещё - Земмельвейс тринадцать лет отказывался публиковать результаты. Тринадцать лет! Друзья умоляли: напиши статью, покажи миру данные! Он не мог. Или не хотел. Или уже не мог нормально сформулировать. Непонятно. Только писал злые письма критикам.
Книгу он всё-таки выпустил - "Этиология, сущность и профилактика родильной горячки". Пятьсот с лишним страниц. Местами блестяще - а местами путано, повторяется, агрессивно. Он уже явно был болен. Открытые письма профессорам: "Ваше учение основано на трупах женщин, убитых по невежеству. Я объявляю вас перед Богом и миром убийцей".
К лету шестьдесят пятого совсем плохо. Ходил по улицам Будапешта и совал прохожим листовки: берегитесь врачей, они убьют вас и вашего ребёнка! Жена и коллеги отвезли его в психушку в Вене. Он попытался сбежать. Санитары скрутили, смирительная рубашка, тёмная камера.
Через две недели мёртв. Сорок семь лет. Трое детей. От чего умер - до сих пор спорят. Сепсис от побоев? Сифилис? Ранний Альцгеймер? Никто точно не знает.
А потом оказалось что он был прав
Пастер доказал что микробы существуют. Листер начал антисептику. Мир наконец понял. Посмертно, конечно. Как обычно. Сейчас его имя носит университет в Будапеште, клиника, малая планета. А в психологии есть термин - "рефлекс Земмельвейса". Это когда люди отвергают новое потому что оно противоречит тому во что они уже верят. Неважно какие доказательства - рефлекс сильнее.
Когда начался ковид и все вдруг вспомнили про мытьё рук - Земмельвейса цитировали все подряд. Сто пятьдесят пять лет спустя. Лучше поздно чем никогда, наверно. Хотя для него - точно нет.
Решение стоило ведро хлорки и пять минут. Пять минут помыть руки - и тысячи женщин живы. Но пять минут оказались дороже профессорской гордости. Такие дела. Пишите что думаете. Подписывайтесь на "Деконструкция факта".