«Воображаемый близнец-двойник» («The imaginary twin»), У. Бион, 1950

«Воображаемый близнец-двойник» («The imaginary twin»), У. Бион, 1950

Переводчик - Ксения Михайловна Каган (Левинская). Данный перевод предназначен исключительно для ознакомительных целей. Все права на оригинальное произведение принадлежат его законным владельцам. Перевод сделан по книге Bion, W. R. Second Thoughts: Selected Papers on Psychoanalysis / W. R. Bion. — London : Karnac Books, 1984. — 168 p. — (Maresfield Library). — ISBN 978-0-946439-04-1.

1. Пациент из анализа которого я черпаю большую часть материала, прошел многолетнюю психотерапию, которая завершилась после того, как терапевт посоветовал сделать лейкотомию (прим. пер.: устаревший термин для лоботомии). Ввиду шокирующей истории семьи и тягот, которым подвергался пациент в раннем детстве, направивший его врач считал прогноз лечения неблагоприятным.
2. Сестра пациента, которая была старше него на 18 месяцев, умерла от болезни, которой болели оба, когда ему был год; во время болезни оба страдали тяжелой диареей.
3. Семья тесно общалась с соседями, у которых были две дочери - одна на два года младше моего пациента, другая на семь лет младше; они были его единственными товарищами для игр до десяти лет. Младшая умерла в психиатрической лечебнице перед войной; старшая жива до сих пор, но в состоянии неизлечимого безумия, предположительно шизофрении.
4. Разлад между родителями осложнял его детство. Оно прошло за рубежом, в стране, где развивались футбол и другие виды спорта; так что, когда обнаружилось, что он способный спортсмен и к тому же умен, путь к популярности и успешной карьере, казалось, был открыт. Но материальное положение семьи ухудшилось, а с ним и отношения в семье; в тринадцать лет у мальчика случился нервный срыв, после которого полноценного восстановления не произошло, хотя он вернулся к работе и продолжает работать. Его мать умерла после многолетней хронической и тяжелой болезни, когда ему было семнадцать; отец умер много лет спустя. Его положение еще более осложнилось, в связи со смертью матери, необходимостью покинуть родину и начать всё заново здесь.
5. Когда он пришел ко мне, я увидел мужчину 43 лет, ростом чуть меньше шести футов, жилистого телосложения, с землистым цветом лица и тусклыми, невыразительными чертами: по профессии - учитель. Обсуждение его трудностей носило поверхностный характер, и с его стороны проходило в односложной апатичной манере. Он согласился дать анализу шанс, но без всякого энтузиазма.
6. Мое описание последующих двух лет будет неизбежно сжатым. Центральной темой анализа было контаминация (contamination): он должен был класть под голову руку, чтобы не соприкасаться с подушкой; он не мог пожать руку; ему казалось, что он загрязняет ванну, в которой надеялся обрести чувство чистоты (cleanliness), и что ванна снова контаминирует его в ответ (прим. пер.: contamination - контаминация, смешение, загрязнение, порча, попадание нежелательных примесей, которые изменяют свойства исходной вещи, среды, можно перевести как физическое загрязнение, заражение, нечистота в самом прямом, буквальном смысле, а также символически как оскверняющий, пятнающий акт, что отсылает к ритуальной, моральной нечистоте, нарушении табу и скверне, а также к оскверняющему свойству самого действия, ситуации, положения, связи).
7. Он боялся, что слишком много пьет; он задавался вопросом, не возникла ли у него эрекция пениса; он не выносил, чтобы в автобусе кто-то сидел у него за спиной; но и сидеть позади кого-либо было для него столь же контаминирующим.

Он начал задаваться вопросом, не испытывает ли он сексуального влечения к своим ученикам; вскоре подозрение переросло в уверенность, и это вызвало у него чувство нечистоты (прим. пер.: unclean - состояние субъекта в результате контаминации, порчи, оскверняющего акта, грязный, нечистый, запятнанный, заражённый, осквернённый).

В его ассоциациях большое место занимали фантазмы о терапевтических инъекциях, которые он сделал (прим. пер.: в оригинале had given - что означает «сделал, дал кому-то» - но контекст снова не ясен и двусмысленен - себе, другим, аналитику, всем сразу?), и при этом боялся, что его игла, возможно, не была должным образом простерилизована (прим. пер.: могла оказаться недостаточно стерильной, что передаёт страх заражения).

• На протяжении всех первых двух лет мне было очень трудно по его реакциям определить, насколько обоснованны мои интерпретации. Дважды, с большим промежутком во времени, я слышал из внеаналитических источников, что, по словам окружающих, состояние пациента значительно улучшилось. Сам я не видел никаких улучшений; я также не был способен заметить - и теперь я считаю, что так оно и было, - что изменения начали проявляться в нем лишь в конце этого периода. До того времени его интонации были неизменно лишены эмоций, и его высказывания, соответственно, было трудно интерпретировать, ибо они почти всегда носили неоднозначный характер, допуская разные толкования в зависимости от того, в контексте какого эмоционального содержания их рассматривать.
• Было много эдипального материала, предъявляемого на сугубо поверхностном уровне; я интерпретировал его как должно, но встречал лишь равнодушный отклик или вовсе никакого.

Мое осознание перемены в анализе созревало на протяжении примерно трех месяцев. Сначала казалось, что мои интерпретации встречают лишь более упорное, чем обычно, равнодушие, а затем - что я подобен родителю, который тщетно увещевает и предостерегает строптивого ребенка. Со временем я указал ему на это, и произошла перемена, которую было нелегко сформулировать. Унылый монотонный поток ассоциаций сохранялся, но теперь в нем появилось качество, источник которого я могу лучше всего описать как ритм его ассоциаций. Словно стали возможны два совершенно различных, сосуществующих ритмических рисунка его материала. Один передавал подавляющее чувство скуки и депрессии; другой, основанный на том, что он через равные промежутки вставлял в поток ассоциаций паузы, производил почти шутливый эффект, как если бы он говорил: «Ну, теперь ваша очередь».

• Продолжая исследование, я заметил, что все ассоциации были лишены свежести и словно приглашали к такому же избитому ответу. Если я нарушал ритм, пациент выказывал признаки тревоги или раздражения; если же я продолжал давать интерпретации - к которым, как теперь стало ясно, он и побуждал, и которых ожидал, - то возникало ощущение тупика. Меня не удивило, когда в начале следующей сессии он сказал, что чувствует, что лечение никуда не движется и не приносит пользы; и совершенно резонно спросил, считаю ли я, что стоит продолжать.
• Я ответил, что, хотя оценка прогресса в анализе сопряжена с большими трудностями, нет причин не считать его оценку правильной. Но, добавил я, прежде чем переходить к обсуждению того, что следует предпринять, нам нужно понять, что понимается под лечением. Оно может означать психоанализ; в таком случае, по-видимому, следовало бы искать какой-то иной подход к его проблемам. Возможно, более очевидное значение - психоанализ в том виде, как его практикую я; тогда средством могла бы стать смена аналитика, а не смена метода. Существует, однако, еще одна возможность. У нас уже были основания полагать, что облегчение симптомов иногда достигается за счет факторов, сопутствующих анализу; например, чувства безопасности, которое дает сознание, что есть кто-то, к кому можно прийти. Вполне возможно, что бессознательно он имел в виду нечто подобное.

12.Наступило молчание, и, поскольку мы достигли того момента, когда я должен обозначить тему для обсуждения, я воспользуюсь этой возможностью, чтобы представить некоторые детали анализа предыдущих лет, необходимые для понимания дальнейшего.

В свое время эти детали не были важны, а принадлежали, скорее, к периферии основного потока его ассоциаций. Они возникали в тех точках, где он вводил какой-нибудь новый эпизод или анекдот, который рассказывал. Так, о какой-нибудь истории он мог сказать, что ее рассказал ему его гомосексуальный шурин (прим. пер.: брат жены). Или что особенно мучительные симптомы возникли у него во время визита к такому-то другу. Круг его знакомых был очень широк, и поскольку тема анализа проистекала из содержания рассказа, у меня не было оснований уделять особое внимание различным лицам, упоминаемым вскользь. Именно к этому аспекту его ассоциаций - ныне ставшему центральным, а не периферийным - я и должен обратиться ретроспективно.

13.Но сначала я хотел бы обратить ваше внимание вот на что: он, бывало, говорил: «Я думал поговорить с г-ном X и рассказать ему то-то и то-то». Однажды, мое внимание привлекла необычность формулировки, а возможно, неправдоподобный характер самого высказывания, и я спросил, я спросил, означает ли это, что он действительно сказал своему знакомому то, о чем рассказывал мне. «О нет, - ответил он, - я просто это воображаю!» Тогда выяснилось, что многие разговоры, вводимые фразой «Я думал поговорить с г-ном X» или «с миссис Y», были воображаемыми, хотя, разумеется, не все. Я заметил тогда, что, по-видимому, он не проводит четкого различия между реальным и воображаемым, но в то время эта особенность не имела того значения, которое ей предстояло обрести.

Среди персонажей, с которыми он говорил - в фантазии или наяву, - значительную роль играл человек его профессии, примерно того же возраста, с теми же симптомами, женатый, имеющий семью. Он по-прежнему жил на континенте (прим. пер.: для Биона это континентальная Европа, не Англия), работал полный рабочий день и был настолько успешен, что никто даже не подозревал о его болезни. Мой пациент, в отличие от него, не мог свободно путешествовать и, по-видимому, видел себя в сравнении с ним в невыгодном свете.

Был, как я уже сказал, гомосексуальный брат жены - человек того же возраста, возможно, более коренастый, но определенно гомосексуальный и испытывающий инцестуозное влечение, а возможно, и состоящий в инцестуозной связи с женой моего пациента.

Был еще человек, с которым мой пациент играл в теннис; об этом персонаже я не слышал ничего, кроме того, что он играет в теннис.

Было несколько его учеников - как он замечал, «психологических случаев», — которые направляли к нему других учеников. Был даже один, кто направил к нему «психологический случай», и пациент задавался вопросом, понимал ли тот, что сам он был «психологическим случаем», когда направлял его. (Неоднозначность в использовании относительного местоимения - не грамматическая ошибка, а виртуозная способность пациента передавать много информации, слишком много, кратко (прим. пер.: «he had wondered if he had realized that he was a psychological case when he sent him» - грамматически невозможно определить, кто именно этот он he/его him - пациент или тот ученик, который направил к нему другого, - является субъектом каждого действия).

Был также неприятный коллега, которого он знал с детства, с которым вместе учился в школе и который теперь преподавал поблизости и время от времени присматривал за его учениками, но он был настолько неразборчиво напорист (прим. пер.: thrusting имеет и социальное и сексуальное значение: толкание, проталкивание, натиск, как описание амбициозного, напористого человека, а также движение тазом во время полового акта; фрикция), что пациент высказал намерение больше к нему не обращаться.

• Вернемся теперь к пациенту, которого мы оставили умолкшим после моего обобщения вопросов, стоящих перед ним в связи с решением о лечении. Я спросил его, о чем он думает.

Он ответил, что думает о женщине с ревматическими болями. «Она вечно чем-то недовольна, - сказал он, - и я подумал, что она очень невротична. Я просто посоветовал бы ей купить амитал (прим. пер.: барбитурат, депрессант центральной нервной системы. В малых дозах он действует как седативное (успокаивающее) средство, в больших - как снотворное. Он способен вызывать сонливость, расслабление и снижать тревогу) и спровадил бы ее».

Это, сказал я, вероятно, сжатое описание того лечения, которое он получает у меня, - лечения, в эффективности которого он сомневается. Мои интерпретации он, по-видимому, воспринимает как расплывчатые жалобы, на которые не обращает внимания; многие его ассоциации утратили свежесть и используются скорее ради снотворного эффекта, роднящего их с амиталом, чем ради их информативной ценности; они призваны занимать меня, чтобы я не беспокоил его. Но, добавил я, нам следует также рассмотреть, каким образом эта ситуация стала для него выносимой, и я обратил его внимание на особенности его поведения, а именно на ритм «ассоциация - интерпретация - ассоциация», который указывал на то, что я был его близнецом-двойником, поддерживающим это шутливое уклонение от моих жалоб и тем смягчающим его негодование (прим. пер.: resentment - это комплексное чувство, включающее не только обиду на несправедливость, пассивную позицию без открытого возмущения, затаенный гнев, направленный на обидчика, горечь и боль по поводу сложившейся ситуации). Он мог идентифицироваться с любой из этих трех ролей.

Его реакция была поразительной. Голос его изменился, и он сказал подавленным тоном, что чувствует себя усталым и нечистым. Как будто в одно мгновение передо мной, ни в чем не изменившись, предстал пациент таким, каким я увидел его на первичном интервью. Перемена была столь внезапной, что привела меня в замешательство. Что же, подумал я, случилось с близнецом-двойником и жалующимся родителем? Словно он проглотил их обоих и теперь расплачивается за это.

На этом сессия закончилась. Когда я оправился от удивления, я вспомнил, что у нас не раз были основания предполагать, что он чувствует внутри себя ядовитую семью, но это был первый случай, когда я стал свидетелем столь драматичного зрелища - его самого в акте интроецирования объектов.

• На следующей сессии пациент сообщил, что видел ужасающий сон. Вот его содержание: он вел машину и собирался обогнать другую. Он поравнялся с ней, но вместо того чтобы обогнать, поехал с ней точно вровень, тщательно соблюдая параллельное движение. Автомобиль соперника замедлил ход и остановился; пациент, сообразуясь с его движением (прим. пер.: здесь и далее продолжается бессознательная игра местоимениями he/himself/hisи даже it/its, когда неясно, о ком и о чьих движениях или даже о чём идет речь - о водителе-сопернике, машине, пациенте, аналитике, - что подчеркивает близнецовость, двойниковость. Con-forming буквально означает «иметь общую форму», «быть совместно-образным», идентичным, зеркальным). Так обе машины оказались припаркованными рядом. Тогда водитель другой машины - человек примерно такого же телосложения, как он сам, - вышел, обошел машину, подошел к его двери и тяжело навалился на нее. Сбежать не было никакой возможности: припарковавшись так близко к другой машине, он заблокировал выход через дальнюю дверь, а фигура снаружи заблокировала его собственную дверь. Фигура глядела на него через окно с похотливо-угрожающим выражением. Он проснулся в ужасе и оставался переполненным тревогой весь остаток дня.
• Я истолковал сновидение так: угрожающая фигура - это был я, а также тот воображаемый близнец-двойник, о котором он говорил на предыдущей сессии. Близнец-двойник был воображаемым, потому что мой пациент не позволил ему родиться - близнеца-двойника в действительности не было. Использование близнеца-двойника как средства смягчения тревоги было, таким образом, неправомерным, и близнец-двойник был полон решимости не допустить, чтобы он, пациент, родился теперь, или, иными словами, обрел свободу и независимость. Так он оказался заперт - и близнецом-двойником, и собственным поступком (act): припарковав машину слишком близко к машине близнеца-двойника. Анализ был той машиной, из которой мне не позволяли выйти как реальному существу; сон указывал на его страх, что на предыдущей сессии я ожил лишь затем, чтобы заблокировать его бегство из анализа, ибо он использовал меня как олицетворение той плохой части себя, от которой желал отделиться.
• Затем наступил период, когда отличительными чертами анализа стали проявления интроекции и проекции, расщепления и, не в последнюю очередь, персонификации отщепленных частей его личности. В известном смысле во всем этом не было ничего нового, но поскольку одновременно его анализ становился гораздо более интегрированным, а страх перед собственными механизмами - менее выраженным, мы могли яснее видеть их такими, каковы они есть. Оглядываясь назад, я мог видеть, сколь сильную тревогу вызывали интерпретации, сделанные до появления близнеца-двойника, - тревогу, проистекавшую не только из содержания его ассоциаций, но из самого факта, что я обращал внимание на его внутрипсихические процессы.
• Одним из результатов возросшей интеграции его анализа было то, что я смог увидеть: некоторые его ассоциации обозначили тему, вокруг которой, вероятно, будет концентрироваться работа нескольких последующих сессий. Я воспользуюсь этим, чтобы ограничиться рассмотрением лишь двух ассоциаций, предоставив читателю возможность самому догадаться, что материал, на котором я основывал свои интерпретации, был бесконечно более обширен, чем позволяет предположить это неизбежно сжатое описание.
• Первая ассоциация возникла перед выходными, когда он уезжал, чтобы побыть с друзьями. Возможность выходных и даже ежегодных отпусков была немыслима еще каких-нибудь полгода назад, когда он впервые за многие годы взял отпуск; но теперь они стали довольно регулярными. Он сказал: «Я оставляю временного заместителя (прим. пер.: locum - чаще применяется в отношении временного заместителя врача или священника) присматривать за моими учениками; он не очень опытен - того же возраста, что и я, но я не уверен, справится ли он. Есть одна девочка, которая может заболеть, и тогда, возможно, ее придется положить в больницу. Это было бы довольно просто, но нужно немного знать, как устроены эти дела (прим. пер.: you have to know the ropes a bit - устойчивое идиоматическое выражение, означающее «знать, как что-то делается, разбираться в деле, знать все ходы и выходы, буквально - знать все веревки, за которые нужно потянуть на корабле или в театре, чтобы произвести нужный эффект»), иначе ребенка в больницу не устроить. Обычно у меня договоренность с одним врачом, которого я хорошо знаю и который помогает мне, когда я в отъезде, но из-за недопонимания эта договоренность была испорчена (прим. пер.: muck - навоз, грязь, отбросы. Muck up буквально: «запачкать, измазать грязью».)».

В ходе последующей проработки выяснилось, что я был тем человеком, который расстроил взаимопонимание между двумя врачами своей интерпретацией о близнеце-двойнике и, как следствие, насильственным возвращением близнеца-двойника обратно в него самого. Заместитель (locum) был отщепленной частью пациента, лишенной некоторых существенных качеств и, в частности, способности определить девочку в больницу. Я предположил, что та часть его самого, которую он оставил отвечать за девочку, была генитально импотентной частью.

• После выходных он сказал мне, что заместитель всё испортил и напугал одного из его родителей. Мой пациент чувствовал, что с родителями нужно быть предельно осторожным в высказываниях, а заместитель встревожил её, слишком откровенно говоря о болезнях её ребёнка. В результате она хочет в будущем иметь дело только с ним, а не с тем другим человеком. Ему казалось, что нанимать заместителя едва ли стоит, потому что работу в любом случае приходится делать самому. В ответ на мой вопрос он согласился, что ещё до выходных уже беспокоился о заместителе. Так что, в некотором смысле, привлечение заместителя нисколько не избавило его от тревоги или ответственности. Он протестовал против того, что родительница предъявляла к нему множество требований и наполовину намекала на то, что испытывает к нему сексуальное влечение.

Я интерпретировал, что именно я был тем родителем, который жаловался на то, что его оставили на попечение неопытного заместителя. В результате того, что он оставил меня за главного с его неопытной самостью, я, в свою очередь, смог сказать вещи, которые его очень расстроили. Его тревога заключалась в том, что если он приходит ко мне как опытный человек, то есть как потентный, то я предъявляю к нему требования, особенно сексуальные, которым он чувствует себя неспособным соответствовать.

• Он беспокойно заерзал на кушетке и напрягся; спустя мгновение он ответил: «Я скрутился и боюсь, что если останусь так, у меня будет судорога. Если я вытянусь, то стану жестким, коснусь подушки, контаминирую её и контаминируюсь в ответ. Я чувствую себя так, словно я в матке».

Я сказал, что матка здесь представляет ограничения, которые, как он чувствует, он сам на себя налагает, будучи вынужденным приходить в качестве заместителя. На протяжении всего его анализа мы видели, что он боится, что у него насилие и агрессия заняли место сексуальности. Страх перед своей агрессией, тесно связанный в его сознании с фекалиями, заставлял его отступать на позицию, где он чувствовал себя скованным и ограниченным и, следовательно, в безопасности от ненависти, которую высвободило бы менее стесненное положение. На деле же всё, что происходило - он лишь пуще прежнего негодовал на отношения, навязывающие ему эти ограничения. Мы могли бы понять его ассоциацию так, что он отступил в матку и боится рождаться; но необходимо было рассмотреть, что это означает в терминах текущей ситуации; я предположил, что это означает, что он не может положиться на то, как он использует свою способность, если позволит себе развиваться, воссоединяя различные расщепления в своей личности - особенно если позволит ненависти вернуться как части себя самого в отношениях со мной. И он не был уверен и в моем ответе на это. Он боялся, что если у него будут отношения со мной, в которых мы оба будем опытны (experienced), это неизбежно выльется во взаимную ненависть.

• Сессия закончилась; и в ту ночь ему приснился сон, с которого он начал следующую сессию. Я приведу только одну его часть. Он сказал, что некий человек вручил ему счет, а затем вышел из дома. Счет был слишком велик. Он последовал за ним, чтобы выразить решительное несогласие, но человек быстро исчез, не обращая внимания на попытки пациента привлечь его внимание, похлопывая его по плечу. Пациент почувствовал, что его переполняет такой гнев, какого он никогда прежде не испытывал, и в ужасе проснулся. Я напомнил ему о предыдущей сессии и о его страхе перед тем, что случится, если он покинет свою стесненную, скрюченную позицию - это была отщепленная ненависть ко мне и к требованиям, финансовым и прочим, которые я и анализ к нему предъявляли.

Он продолжил рассказ о психиатре, с которым познакомился в тот день. Во время войны этот человек входил в комиссию, на которой мой пациент проходил переосвидетельствование по психиатрическим показаниям, но он не узнал моего пациента. Пациент расспросил его и выяснил, что тот ведет прием пациентов и считает достаточным где-то 50 сессий. Мой пациент составил о нем самое нелестное мнение и решил, что тот ничем не смог бы помочь ему с его проблемами, если бы попытался вылечить его за 50 сессий. Во время этого внешне дружелюбного расспроса он испытывал к нему сильную ненависть. Пациент добавил, что до сих пор чувствует напряжение. Я сказал, что он всякий раз сравнивает меня с этим психиатром в мою пользу, но этот инцидент был представлен как предупреждение о том допросе, которому я подвергнусь, если наши роли поменяются.

• К этому времени его отношения со мной стали в целом более реалистичными, и он выказывал все признаки сотрудничества в исследовании своей проблемы. Появилась возможность, какой не было прежде, расспрашивать его о деталях и просить расширить ассоциации всякий раз, когда это казалось необходимым для более ясного понимания представляемого им материала.

Он начал серию ассоциаций, в которых представал отправляющим разных учеников на консультацию к специалисту за мнением (opinion).

Следующая ассоциация, которую я опишу, была второй в этом роде; он сказал:

«У меня есть ученица, у которой стал поражаться глаз (прим. пер. has been becoming affected - чем-то затронут, подвергнут воздействию, поражен, при этом важна темпоральность, протяженность во времени - процесс начался в прошлом и продолжается). Один глазной (eye man) сказал, что, по его мнению, это инфекция. В общем, ничего поделать нельзя, но её отец захотел услышать другое мнение. Так что мне пришлось отправить её к другому глазнику, и теперь на меня свалилась куча работы, которую я делать не хочу; она мне в тягость. Мне придется провести целую серию интервью. Второй глазной не считает, что клинически это сильно отличается от того, что сказал первый, но думает, что стоит что-то предпринять. Первый не считал, что стоит утруждаться, и, полагаю, поэтому её отец счел его слабоватым (прим. пер.: slack - в эротическом ключе вялый, обмякший, неэрегированный пенис). Как бы то ни было, теперь мне этим заниматься. Ей нужно сделать анализ крови, чтобы проверить, есть ли у неё сифилис. Ей стоило сделать это раньше».

• Эту ассоциацию можно считать отправной точкой исследования, которое высветило две проблемы: во-первых, бессознательный материал, который она выражала; во-вторых, то, каким образом пациент смог привнести этот материал в сознание.

По мере развертывания анализа можно было показать, что его ассоциация с последующими ее вариациями сжато выражала следующие темы:

1.Я был тем первым глазным, который, по сути, сказал, что пострадавшая девушка - это внутренний объект пациента, инфицированный плохими объектами внутри него, и что с этим ничего нельзя поделать. Я также был вторым глазным, который сказал, что пострадавшая девушка пострадала от его фекалий, спирохет и бацилл - всевозможных разновидностей плохих пенисов, - и что с ними ничего нельзя поделать, но ему придется делать это в любом случае. Ему пришлось бы лечить ее своим пенисом, поскольку я не устранил бы урон, нанесенный им, и она в любом случае была его объектом; и лечить ему пришлось бы без какой-либо приятной выгоды для себя. Я также был глазным хирургом, грозившим ему кастрацией. Он провел несколько тревожных часов в переписке, следя за тем, чтобы никакой вопрос о ревности или трении не омрачил отношения между двумя глазными и между ними и им самим. Так близнецов-двойников следовало привести к гармоничному сотрудничеству.

2.Первый, пассивный, глазной представлял его прежний психотерапевтический опыт, который оставлял его и его объекты более или менее в покое. Второй глазной был психоанализом, который давал ему углубленное понимание (insight) и соблазнял его к генитальной сексуальности и сопутствующей ей угрожающей ситуации.

3.Первый, пассивный, глазной был матерью, а второй, активный, глазной - отцом, отношения которых он пытался гармонизировать своей перепиской с обоими.

• Теперь я рассмотрю то, что прояснил его анализ в отношении второй проблемы - каким образом пациент привнес этот материал в сознание.

Во-первых, его ассоциация снова возвращает нас к теме контаминации. Девочка инфицирована - туберкулезом, сифилисом или чем-то неясным. Он сам спонтанно заметил, что не упомянул возможность диабета, хотя в реальном случае она обсуждалась. Таким образом, мы вновь проходили тему, которая уже была хорошо исследована, так сказать, на оральном уровне, за последние 2,5 года анализа, но которая теперь подлежала повторному исследованию иными средствами.

Консультация двух глазных указывала на зрительный метод исследования. Кроме того, вновь обнаруживала себя модификация темы близнеца-двойника — два глазных.

• Результатом этого повторного исследования стали возросшая надежда, но также и новые тяготы и обязанности; среди них - возможность генитальной сексуальности, дальнейшая попытка оральной сексуальности, которой он пренебрегал, взятие крови, возможно зараженной, из объекта, и совершение инъекций.

Глазные, особенно второй, также представляли собой усиление исследовательского инструментария чем-то вроде интеллекта: предполагалось, что они знают больше, чем он сам.

На протяжении всего этого периода было ясно, что мое присутствие ощущалось и даже считалось необходимым. Но я не должен был вмешиваться. Любая интерпретация, содержащая хоть малейшую примесь (tincture), которую мой пациент мог истолковать как вражеское вторжение в область диагностики и лечения, вызывала негодование; но я мог быть самим собой, а не просто близнецом-двойником, которого можно вылепить в желаемую им форму. Если я рассматривал проявления, которые мой пациент предъявлял мне в консультационном кабинете, в терминах игровой терапии с ребенком, то я мог считать двух глазных частями его тела, возможно, его двумя глазами, которые следовало согласовать в бинокулярное зрение. Пострадавшая девочка была неким объектом, извлеченным из его внутреннего мира, который должен был подвергнуться тщательному изучению обоими его глазами и развивающимся интеллектом - исследованию, таким образом, применяемому к экстернализованному объекту.

Результаты этого пристального изучения были не вполне обнадеживающими: во-первых, два глазных не были полностью согласованы; во-вторых, диагноз оставался неясным, или, иными словами, интеллект не решил проблему; и наконец, предвещалось возложение дальнейших, обременительных обязанностей, а именно пересмотр оральной сексуальности и исследование генитальной сексуальности. В этот последний момент я заметил, что он начал называть глазного глазным хирургом. Когда я обратил на это его внимание, он сказал, что хирург не счел операцию необходимой.

Я не удивился, когда на следующей сессии другого ученика пришлось отправить на консультацию, на этот раз к ухогорлоносу, и снова по требованию отца. Рассказывая об этом эпизоде, он выражал параноидные чувства по отношению к ухогорлоносу. Произошло отступление на слуховой, обонятельный и оральный уровни. Я интерпретировал, что его продвижение ощущалось им как невозможное для поддержания, и что он чувствовал себя преследуемым не только по уже выявленным причинам, но и потому, что психоанализ - метод, предполагающий исследование его проблем всеми органами чувств, включая зрение и интеллект, - был гораздо более обременительным, чем психотерапия; он включал (1) болезненную координацию, которую ему не удавалось осуществить, (2) принятие им самим всех расщеплений его личности, которые он персонифицировал и экстернализовал, (3) возложение обязанностей, которые были ему не по плечу, и (4) угрозу наказания кастрацией, которую он не мог выдержать. Я напомнил ему о сне с художником, предъявившим слишком большой счет, и сказал, что, таким образом, я был объектом его ненависти и потому, что я возлагал на него эти обязанности и наказания, и потому, что вынуждал его отступать на уровни, которые он уже находил невыносимыми. Я указал ему на то, что, поскольку, по его словам, хирург-ухогорлонос согласился с правильностью его лечения, похоже, что все уровни указывают на то, что именно он несет ответственность и должен восстановить пострадавший объект.

• Я сказал пациенту, что мы должны считать неизменным компонентом, остающимся таковым при любых обстоятельствах, его совесть, и что она казалась настолько требовательной, что он под ее воздействием переходил от одной пугающей и требовательной ситуации к другой.

Колебания пациента помогали ему опробовать свои способы тестирования реальности, позволяя сравнивать то, что он обнаруживал в оральной и зрительной фазах. Пострадавший объект был очень тщательно исследован на оральном уровне, прежде чем быть переданным для пристального разглядывания «глазными». Тем не менее, переход к глазным вызвал сильную тревогу и напряжение, поскольку вместо простого решения проблемы пострадавшего объекта они обнаруживали наличие эдипальной ситуации, которую он не мог выносить. Последующая смена продвижений и регрессий служила цели укрепления Эго; теперь он мог иметь дело с эдипальной ситуацией, ставшей эмоционально мощной, - такой, какой она никогда не была до появления воображаемого близнеца-двойника. Я уже отмечал, что на раннем этапе анализ, казалось, не оказывал никакого воздействия на эдипальный материал. В этот момент его анализа, по-видимому, наблюдался совместный рост доверия к его способам тестирования реальности, к самой реальности и к его Эго.

• Я завершил изложение всего того клинического материала из анализа этого пациента, который намеревался представить. В ходе дальнейшего обсуждения мне потребуется обратиться к ассоциациям двух других пациентов; поэтому, чтобы не путаться, я предлагаю обозначить пациента, о котором говорил до сих пор, как «А», а двух других, соответственно, как «В» и «С».

Вначале я хотел бы обсудить мастерство и уверенность, демонстрируемые пациентом «А» при использовании им механизмов интроекции, проекции, расщепления и персонификации своих отщепленных частей. В описываемый период его реакции контрастировали с реакциями пациента «В» - реального близнеца и более нарушенной личности, - который прибегал к фантазиям об идентичном близнеце (прим. пер.: identical twins - монозиготные или однояйцевые близнецы, развившиеся из одной яйцеклетки, генетически идентичные; сохранен дословный перевод, чтобы подчеркнуть тождество, одинаковость; при этом речь идет о реальном, а не воображаемом близнеце), фантазиям, которые, казалось, должны были выполнять те же функции, что и воображаемый близнец-двойник пациента «А». Пациент «В», казалось, постоянно боролся с неподатливостью своего материала. Интроецированные объекты он описывал как кубы из полированной стали; во время сессий он жаловался на боли во рту, в животе и в анусе. Питание должно было поступать через тонкую, как волос, трубку, и ассоциации, с помощью которых он стремился получить облегчение в анализе, были под стать - слабыми и обрывочными. Его реальный близнец казался таким же неподатливым материалом для фантазий, каким была пища для поддержания жизни. Пациент «А» персонифицировал свои расщепления с таким успехом, что на некоторых сессиях, как я уже говорил, можно было легко вообразить себя наблюдающим сессию игровой терапии с ребенком. «В», казалось, чувствовал себя столь же недостаточно оснащенным для исследования внутрипсихических напряжений, сколь и для контакта с реальностью, и я не мог избавиться от ощущения, что «А» - в особенности на сессиях, посвященных консультантам (прим. пер.: в британской медицинской системе consultant - это врач-консультант, старший специалист, к которому направляют пациентов для получения экспертного мнения; в метафоре аналитик может выступать как один из консультантов. Analyst's consulting room - кабинет психоаналитика, где проходят сессии), когда он, казалось, был способен терпеть мое присутствие как полноправной личности - посредством своих персонификаций демонстрировал попытку преодолеть пропасть, отделявшую его от реальности, и тем самым являл один из факторов, вселявших надежду на благополучный исход его анализа. Тестируя реальность, пациент также тестировал - и, по-видимому, со всевозрастающим доверием к результатам — свои механизмы тестирования реальности.

• В этом отношении, мне кажется, он отличался от пациента «С», чью ассоциацию я сейчас приведу; эти ассоциации указывали на отсутствие доверия как к реальности, так и к средствам ее тестирования. «С» рассказал мне после возвращения в анализ из больницы, где его лечение глубокой рентгенотерапией обсуждалось, но было отклонено на том основании, что оно может быть опасным из-за возможного разрушения генитальной функции, что он находился рядом с пациентом, которому переливали кровь, донором которой был его двоюродный брат. Он сказал, что матери двоюродных братьев были сестрами-близнецами, и добавил задумчиво, что его сестра родила двойню. Его врач, продолжал он, носил ту же фамилию, что и врач, лечивший его некоторое время назад, когда он был за границей и страдал несварением. Он помолчал; затем сказал, что один глаз у него слабее. Более того, если он смотрел одним глазом, он видел двойное изображение. Этот дефект зрения можно было исправить очками, но он ненавидел носить очки (которые на самом деле исправляли его зрение), потому что они делали его косоглазым (cross-eyed). Я интерпретировал это так, что два двоюродных брата были родителями в половом сношении, которых он хотел уничтожить своим проникающим, садистическим рентгеновским взглядом, и что вследствие этого он чувствовал, что его генитальность находится под угрозой из-за разрушительного изучения со стороны родителей. Он ответил всеобъемлющей игрой слов: «Я ненадежный». Не успел он это сказать, как начал жаловаться на несварение, выразил страх перед необходимостью вернуться в больницу и провел остаток сессии в страхах по поводу еды. Этот пациент часто жаловался, что его одинаково тревожит, приходит ли он к заключению, что его наблюдения верны - в этом случае реальность была ужасающей, - или что они неверны — в этом случае ужасающим было его психическое состояние. Его каламбур указывал на то, что, в отличие от «А», он чувствовал, что не может полагаться на свои инструменты исследования — на глаз и на все, что он означал, на родителей, которых его глаз обнаруживал, и на Эго, которое должно было инкорпорировать результаты исследования. Он, как и «А», регрессировал на оральный уровень.
• Теперь я перейду к сессии с пациентом «В», о котором упоминал ранее. Он сказал:

«Я думаю, что видел Вашего последнего пациента. Я пришел пораньше и ждал. Прошлой ночью мой близнец не давал мне спать всю ночь, рассказывая какую-то бесконечную галиматью, в той манере, как это делают эти люди. Мне всё время хотелось уйти в свою постель. Благодаря психоанализу, я вижу насквозь мысли человека, который работает за соседним со мной столом. Я могу посмеяться над ним».

Я интерпретировал, что близнец был моим последним пациентом, который не давал ему уснуть своей галиматьей. Но теперь он может посмеяться над ним, поскольку знал, что тот теперь, должно быть, чувствует себя исключенным.

«В» продолжал:

«Мой лаборант любит пользоваться обычным микроскопом, но я предпочитаю бинокулярный. Нет никаких сомнений, что видно гораздо лучше. Правда, он отчасти со мной согласен. Я тут подумал, насколько лучшее лечение можно получить, когда у тебя больше денег, и это, конечно, делает тебя лучше».

Я сказал, что психоанализ, или я сам, дал ему бинокулярное зрение. В результате у него стало больше знания, и возросшее знание ощущалось им как несущее исцеление.

Он продолжил:

«Жизнь очень сложна. Вы просто берете и делаете вещи трудными для меня».

Я ответил:

«Вам кажется, что улучшение - это зрение, которое дают Вам два глаза, и анализ является одним из них; он показывает Вам больше, чем бедное монокулярное зрение; он заставляет Вас осознать, что жизнь очень сложна и трудна. Он заставил Вас увидеть другого пациента, который приходит ко мне».

Он продолжал:

«Я не мог съесть свой ланч. Он выглядел очень аппетитно, но меня от него тошнило».

Я ответил:

«Когда Вы увидели здесь другого пациента, Ваши глаза заставили Вас думать, что анализ был очень хорош. Теперь Вы обнаруживаете, что он Вас отравляет, и Вы не чувствуете себя способным принять его. Возникает чувство, что галиматья другого пациента, как Вы ее назвали, - это нечто, что он оставил здесь, чтобы Вас отравить».

Он продолжал:

«Конечно, бинокулярным микроскопом поначалу очень трудно пользоваться. Нужно научиться им пользоваться, и тогда он становится намного лучше обычного».

Я ответил:

«Вам кажется, что если Вы используете свой анализ, чтобы видеть людей насквозь и смеяться над ними, то Вы не научились пользоваться им должным образом, и тогда те, на кого Вы смотрите, снова начинают Вас атаковать».

• Последующий анализ показал, что его сомнения в способности сразу же воспользоваться бинокулярным микроскопом отчасти коренились в страхе: это может заставить очень маленького близнеца выглядеть как очень большой отец. В момент этой ассоциации он еще не был готов увидеть отца и мать вместе, хотя сама ассоциация указывала, что такая сцена может открыться - если его инструменты исследования и его умение ими пользоваться улучшатся. Это предупреждение также подразумевалось в его словах о том, что я делаю вещи слишком трудными для него. Его утверждение, что он обладает психоаналитическим пониманием, указывало на отведенную мне роль идентичного близнеца - воображаемого близнеца-двойника этого пациента.

Описанная мной сессия показала, что «В» теперь достиг точки, где интерпретации меня как идентичного близнеца стали возможны. До этого момента эдипальный материал, хотя и вполне очевидный, как и у «А» на ранней стадии, находился на поверхностном уровне, и интерпретации не давали почти никакого эффекта. Его высказывания о необходимости научиться пользоваться бинокулярным микроскопом указывают на растущее ощущение реальности его средств установления контакта и на растущую уверенность в способности исследовать внутрипсихические напряжения. Тогда как на всем протяжении ранней фазы анализа я вновь и вновь появлялся в его картине мира как его мозг, который должен был проводить исследование за него. И это подводит меня к следующему пункту, который я хочу обсудить. Почему в случае с «А» появление воображаемого близнеца-двойника оказалось таким важным? И если оно было таким важным, почему связанные с ним феномены так неимоверно долго оставались на периферии, а не в центре?

Ответ, который я предлагаю, таков: воображаемый близнец-двойник отсылает к самым ранним его отношениям и выражает неспособность пациента выносить объект, который не находится полностью под его контролем. Функция воображаемого близнеца, таким образом, заключалась в отрицании реальности, отличной от него самого.

С этим отрицанием внешней реальности сосуществовала его неспособность выносить внутренние психические реальности, и нужно было проделать огромную работу, прежде чем наступило какое-то увеличение способности выносить. По мере того как его страхи перед собственными психическими механизмами уменьшались, он становился способен позволить их присутствию проявляться - через перемещение их репрезентаций в потоке его ассоциаций в более центральную позицию. Только после того, как мне удалось продемонстрировать, насколько плохим я был на всех уровнях его психики, он смог впервые признать свои механизмы расщепления и персонификации, а затем использовать их - так сказать, в обратном направлении - чтобы установить тот контакт, для разрыва которого они изначально использовались. После демонстрации воображаемого близнеца-двойника мне начали позволять существовать как реальному человеку, а не как созданной им вещи, - вплоть до уже упомянутого момента, когда я почувствовал, что мне позволено существовать более или менее пассивно, наблюдая за его игрой, и, наконец, как консультант. В описанной мной сессии с «В», несмотря на некоторые видимости обратного, я все еще оставался всего лишь идентичным близнецом.

• Напоследок я оставил два соображения, затрагивающие вопросы, на которые я не буду пытаться ответить. Первое касается персонификации отщепленных частей, на которую я обратил внимание. Можно ли способность персонифицировать отщепленные части личности уподобить, в каком-то смысле, способности к символообразованию, на которую миссис Кляйн указала в своей работе «Важность символообразования для развития Эго»; имела ли она сходное значение для развития «А» в описываемый мной период?

Второй вопрос касается роли зрения в ассоциациях этих трех пациентов. У каждого из них зрение, по-видимому, связано с развитием интеллекта: свидетельством тому - фигура консультанта у «А», моя роль «мозга» для «В» и сходная роль (хоть у меня и не было времени ее развернуть) у «С»; и в каждом случае - с появлением генитальной сексуальности и эдипальной ситуации. Более того, у каждого пациента по-своему возникали сходные проблемы, вторгавшиеся так, словно коренились в самом зрении. «А» подчеркивал, как много работы на него свалилось, когда он пытался сохранить гармоничные отношения с двумя глазными; «В» сравнивал достоинства монокулярного и бинокулярного микроскопов; «С» говорил о необходимости очков для исправления зрения. Каждый, казалось, ощущал, что на него возложили новое бремя: на «А» - второй глазной, на «В» — я, делающий вещи трудными для него, на «С» - очки, от которых он чувствовал себя косоглазым.

В каждом из упомянутых случаев зрительная способность символизировала возникновение новой возможности исследовать окружение: удалось показать, что в этом отношении анализ воспринимался как пополнение исследовательского арсенала пациента и потому, вероятно, мог реактивировать эмоции, связанные с очень ранними достижениями психического развития, которые сходным образом расширяли возможности. Возрастание силы, по ощущениям, требовало углубления интеллектуального схватывания.

• В каждом случае вновь обретенные силы использовались для решения уже существовавших проблем, но при этом обнаруживались и новые проблемы, требующие решения. Так, «А», который, казалось, был поглощен проблемой внутреннего пострадавшего объекта и направил на нее свои новые силы, оказался перед угрозой отношений между отцом и ребенком. «В» продемонстрировал то же развитие - в форме обнаружения близнеца, отнюдь не идентичного, но состоящего в связи с матерью. «С» - аналогично, но в образе переливания кузену чужой крови.

Все трое, казалось, чувствовали, что проблема существовала всегда, но ее раскрытие зависело от возросшей способности осознавать.

Регрессию в каждом случае можно, таким образом, описать как отступление: (1) от возросших возможностей, которые дает психологическое развитие; (2) от тех феноменов, которые эти возросшие возможности выносят на свет сознания; (3) от физиологического развития - сопряженного с психологическим, - которое и открывает отношения между внешними родителями.

В каждом случае у меня складывалось впечатление, что пациент воспринимал зрение как источник проблем овладения новым органом чувств. Этому сопутствовало чувство, что развитие психики, как и развитие способности видеть, включает в себя появление эдипальной ситуации. У «А» переход от формальной и поверхностной проработки эдипальной ситуации к борьбе за совладание с эмоционально заряженным эдиповым комплексом был особенно разительным.

Что касается меня, я пришел к выводу, что невозможно интерпретировать материал этих пациентов как проявление чисто психологического развития, оторванного от сопутствующего физического. Меня занимал вопрос: не связано ли психологическое развитие с развитием глазодвигательной координации так же, как проблемы развития, связанные с оральной агрессией, сопутствуют прорезыванию зубов? Если это так, мы должны спросить себя: не приходятся ли эти психологические сдвиги, знаменующие наступление эдипальной фазы, на первые четыре месяца жизни индивида? Очевидно, сколь важен этот вопрос для оценки правомерности взглядов миссис Кляйн на раннее наступление эдипальной фазы; если опыт других наблюдателей подтвердит мои впечатления, это может стать дополнительным доводом в пользу ранней датировки доэдипальной фазы.

Примечания
1. Прочитано для Британского психоаналитического общества 1 ноября, 1950 года.

Автор: Ксения Каган
Психолог, Аналитический психолог

Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru