Жила-была Катя, работала она в небольшой фирме, занималась отчетностью. И все у нее было нормально, по-человечески: по выходным девушка любила валяться в кровати до обеда, в будни пила растворимый кофе, потому что лень было варить нормальный, и периодически материла соседей сверху, которые вечно что-то сверлили. И все бы ничего, да только встретился ей парень.
Звали его Максим. Или, как он сам себя называл, когда знакомился с девушками, Макс. Выглядел он так, будто только что сошел с картинки «Идеальный мужчина».
Максим работал то ли в маркетинге, то есть сидел в офисе и делал умный вид. Носил он очки с прозрачной оправой, которые стоили как половина Катиной зарплаты, и рубашки, которые заправлял в брюки даже тогда, когда просто выходил во двор выкинуть мусор.
С виду — интеллигент, мечта тещи, а не парень. Но внутри у Максима, как позже выяснилось, жила многотомная энциклопедия под названием «Как должны себя вести настоящие леди».
Познакомились они банально до скрежета зубовного — в очереди за кофе. Катя стояла с заспанным лицом, в растянутом свитере, который помнил еще ее студенческие годы, в очках, потому что линзы кончились, а новые она забыла купить, и тупо смотрела в меню, пытаясь вспомнить, какой кофе она обычно пьет. Максим обернулся, увидел эту картину маслом, и у него что-то щелкнуло в голове. Наверное, ему показалось, что перед ним скромная мышь, из которой можно вылепить идеальную женщину по своим лекалам.
Он подошел, заговорил про погоду, про то, что девушка в очках — это очень мило и трогательно, что это признак интеллекта и скромности. Катя, наивная душа, повелась. Подумала: «Ну наконец-то нормальный попался, не козел, не абьюзер, не маменькин сынок». Ох, как же она ошибалась.
Первое время Максим молчал. Только смотрел внимательно, цокал иногда языком, но без слов. Катя думала, что это у него тик такой нервный, бывает же. Но потом, когда они уже съехались и начался быт, тик превратился в систему тотального контроля и воспитания, достойную фильмов про шпионов.
Утро субботы. Катя просыпается счастливая, потому что можно не пилить на работу, идет на кухню в длинной футболке и старых спортивных штанах, которые от множества стирок стали мягкими, как облако. Она берет сковородку, чтобы пожарить яичницу с колбасой, и тут слышит сзади это мерзкое «Тц-тц-тц».
Она оборачивается. Максим стоит в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрит на ее штаны с таким выражением, будто она принесла с помойки дохлую крысу и решила пожарить ее на завтрак.
— Что? — спрашивает Катя, еще не подозревая подвоха, но уже чувствуя, как внутри закипает знакомая злость.
— Катюх, ну ты чего? — Максим качает головой, и его очки поблескивают в лучах утреннего солнца, как у злодея из фильма. — Настоящие леди не выходят к завтраку в этих... как их... в семейниках, что ли?
— Это не семейники, это мои любимые треники, — огрызается Катя, сжимая сковородку. — Я дома, Максим. Дома! Понимаешь это слово? Здесь живут люди, а не экспонаты в музее. Здесь можно ходить в чем угодно.
— Дома тем более надо выглядеть хорошо, — поучает Максим, поправляя очки. — А то привыкнешь, расслабишься, и пойдет-поехало. Сначала треники, потом халат махровый, потом бигуди, а там и до тапочек с зайчиками рукой подать. Где самодисциплина?
Катя промолчала. Ну его в баню, подумала она. Яйца пожарила, ела молча, демонстративно громко чавкая, чтобы позлить. Максим поморщился, но смолчал. Сел напротив и начал нахваливать ее яичницу. Катя даже расслабилась немного, думала, пронесло.
Не пронесло. Это было только начало.
Вечером того же дня они смотрели какой-то фильм про любовь, где все красиво одевались и говорили возвышенными голосами. Вдруг из-за стены послышались характерные звуки. Соседи сверху, молодая пара, занялись любовью. Сначала ритмичные удары, потом мужской рык, женские стоны и скрип кровати, от которого люстра слегка подпрыгивала и позвякивала.
Катя глянула на потолок, ухмыльнулась и давай аплодировать. Просто так, от души. Хорошо же, когда у людей любовь, пусть шумят, лишь бы не дрались и не вызывали полицию.
Максим подпрыгнул на диване, как ужаленный. Посмотрел на девушку с таким ужасом, будто она в храме матом ругнулась или плюнула в икону.
— Ты что делаешь? — прошипел он, глянув на потолок.
— Аплодирую, — Катя пожала плечами и захлопала громче. — Слышишь, как у них ловко получается?
— А настоящие леди, — голос Максима стал холодным, как лед в морозилке, — не аплодируют соседям, когда те... ну это... когда они этим занимаются. Это интимно и не повод для публичного одобрения.
— А чего тогда они орут и стучат, что люстра в такт качается? — возмутилась Катя. — Я порадовалась за людей, подумала, молодцы, развлекаются, у них гармония в семье. Что в этом такого?
— Это вульгарно, — отрезал Максим. — Это отсутствие такта. Настоящая леди сделает вид, что ничего не слышит, и включит музыку погромче, чтобы заглушить неловкость.
Катя выдохнула и решила, что это просто у него приступ брезгливости. Всякое бывает, люди разные. Надо быть терпимее.
А через пару дней случился инцидент, который вошел в историю их отношений. Катя решила сделать салат, чистила лук, и, чтобы не реветь, решила откусить маленький кусочек — знаете, есть такая народная хитрость, если откусить сырую луковицу, пока чистишь, то слез меньше, потому что внимание переключается. Ну, она откусила, и тут вкус лука ударил в нос, такой ядреный, что она не сдержалась, задрала руку с луковицей вверх и гаркнула на всю кухню:
— Зацени! Я Буратино!
Стоит, лыбится во весь рот, во рту луковица торчит, как золотой ключик. Щеки раздуты, глаза слезятся от счастья и лука. Картина маслом, достойная кисти какого-нибудь художника-авангардиста.
В этот момент Максим заходит в кухню. Зависает. Начинает медленно багроветь, как помидор.
— Ты... ты серьезно? — голос у него дрожит от праведного гнева. — Ты стоишь здесь и корчишь из себя клоуна? В моей кухне?
— Макс, это лук, — пытается объяснить Катя, выплевывая кусок обратно в раковину. — Это чтоб глаза не щипало. Лайфхак такой, народный, древний. Еще бабки так делали.
— А настоящие леди не кусают луковицу и не орут дурниной, — Максим сложил руки на груди и отчеканил, как по писаному. — Они просто режут лук и делают это красиво, с достоинством. Если им щиплет глаза, они... просто терпят, стиснув зубы. Они не изображают персонажей детских сказок. Это инфантильно.
Катя тогда впервые серьезно задумалась: а не того ли Максимка? Может, у него крыша поехала и ему лечиться надо?
Но Максим был адекватен во всем остальном: работал, деньги приносил, посуду за собой мыл, цветы дарил раз в месяц, и по праздникам. Поэтому она списала на странный пунктик. У всех есть недостатки, у кого-то носки разбросаны, у кого-то мания величия, а у этого пунктик на леди. Бывает хуже.
Самое смешное, если это слово вообще уместно, началось потом, когда Максим начал делать ей замечания по поводу абсолютно всех бытовых мелочей. Это превратилось в ежедневный квест «Угадай, к чему сегодня придрался Максим».
Однажды вечером, когда Катя уже легла в кровать и ждала его, а Максим все возился в ванной, чистил зубы специальной щеткой, она крикнула в сторону приоткрытой двери:
— Макс, ты скоро там? Подогрей мне вареники, что ли, раз уж все равно на кухню пойдешь!
Максим вылетел из ванной, как ошпаренный, с тюбиком пасты в одной руке и щеткой в другой, с белой пеной на губах.
— Что ты сказала? — переспросил он, вытирая рот полотенцем.
— Я говорю, подогрей вареники, — повторила Катя, не понимая, в чем проблема. — В смысле, зайди на кухню, раз ты все равно там будешь, а потом уже ко мне. Чего непонятного?
— А настоящие леди, — глаза Максима расширились до размеров блюдец, — не говорят «подогрей мне вареник» в качестве прелюдии! Ты что, с ума сошла? Ты должна была сказать: «Милый, я так тебя жду, мне без тебя холодно, может, захватишь что-нибудь вкусненькое и согреешь меня?» А не «вареник»! Это звучит как в солдатской казарме, а не в спальне.
— Господи, Максим, это просто слова! — Катя закатила глаза. — Мы же не на приеме у английской королевы. Мы в обычной квартире, в спальном районе.
— Ты не уважаешь меня и наш союз, — сделал вывод Максим и ушел спать на диван. Вареники он, кстати, так и не подогрел.
Катя тогда прорыдала полночи. Не потому что ей было обидно, а потому что она поняла — это не лечится. Это навсегда. Это теперь ее жизнь: бесконечные проверки, тесты, экзамены на соответствие каким-то выдуманным стандартам.
Но финальная точка в отношениях начала вырисовываться после случая, который Катя назвала про себя «Туалетная симфония». Катя зашла по-маленькому, дверь закрыла, но не плотно. Сидит, делает свои дела, и вдруг слышит за дверью знакомое, ненавистное «Тц-тц-тц». Она аж вздрогнула и чуть не упала с унитаза.
— Макс, ты там стоишь, что ли, под дверью? — крикнула она через дверь, повысив голос.
— А настоящие леди тихо писают! — раздалось из коридора. Голос был спокойный, менторский, как у лектора в институте.
— Чего-чего? — Катя не поверила своим ушам. Она встала, спустила воду, вышла. Максим стоял напротив двери, как часовой у мавзолея, скрестив руки на груди. — Ты серьезно сейчас? Ты подслушиваешь, как я в туалет хожу?
— Я не подслушиваю, я контролирую процесс, — Максим поправил очки. — Я документальный фильм смотрел про этикет для высшего общества. Там говорили, что леди все делают бесшумно. Вообще все. Даже когда рожают, они говорят «ой» и все, тихо-тихо. А если им, допустим, молоток на ногу уронить, они улыбнутся и скажут: «Какая досада, ха-ха, какая неприятность, надо же».
— Ты больной? Кукухой поехал? — ласково спросила Катя. — Какой молоток на ногу? Кто тебе эту чушь сказал?
— Это наука, — отрезал Максим. — Леди отличаются выдержкой и контролем над телом. Им там, в этом фильме, специально роняли на голову бокалы для чистоты эксперимента, а они только головой покачивали и говорили: «Ах, мой парикмахер будет расстроен, придется восстанавливать прическу».
— Господи, боже мой, какие бокалы? Ты дурак или притворяешься? Бокал на голову — это минимум сотрясение мозга, там не «ах» будет, а реанимация.
— Это аллегория, — не сдавался Максим. — И еще, — продолжал он, набирая обороты, — они не разговаривают, сидя на унитазе. Это табу. А ты мне кричишь через дверь, да еще и возмущаешься. Это моветон высшей пробы.
— Ты первый начал разговор! — заорала Катя, чувствуя, как в ней закипает ярость. — Ты под дверью стоял и цокал, как лошадь! Я просто ответила!
— Я тебя проверял, — спокойно ответил Максим, как будто это было самое нормальное дело в мире. — Хотел посмотреть, как ты отреагируешь на критику. И ты провалила тест с треском. Истинная леди даже голоса бы не подала, сделала бы вид, что ничего не происходит.
Катя тогда хотела его ударить. Схватила пульт от телевизора, но сдержалась. Поняла, что бить такого — только руки пачкать, себе дороже. Надо валить, пока не поздно, пока она не свихнулась от этой дичи.
Но расстались они не сразу, а спустя пару недель, и расстались смешно до слез. Или до смеха — это уж как посмотреть, с какой стороны.
Пошли они вечером в магазин, в обычный супермаркет «Магнит», который был через дорогу. Максим обожал свеклу. У него была целая теория, почти философская, что от свеклы в организме становится легче душе. Он говорил, что свекла — это единственный корнеплод, который гармонизирует чакры и выводит не только шлаки, но и духовные скверны. Катя всегда ржала в голос, когда слышала эту фразу, и спрашивала: «А куда душа девается? Выходит через прямую кишку вместе со шлаками?». Максим обижался страшно, краснел, но свеклу покупал регулярно.
И вот идут они, значит, к «Магниту». Вечер, фонари горят тускло, Максим идет важный, как павлин, несет в руке пакет. Катя чуть-чуть прибавила шагу, потому что хотелось уже домой, к дивану и сериалу про ментов, который она любила, к недовольству Максима (он называл это низким жанром).
Она подходит к двери магазина, открывает ее, придерживает плечом, заходит внутрь и слышит сзади истошный вопль, от которого, наверное, всполошились все собаки в округе:
— А-а-а! Все! Свободна! Мы расстаемся! Я ухожу!
Катя обернулась. Максим стоит на улице, прямо перед входом, на фоне заходящего солнца, и тычет пальцем в дверь, которую она только что открыла. Лицо у него красное, как свекла, волосы развеваются на ветру, пакет болтается в руке.
— Чего? — Катя вышла обратно на крыльцо, нахмурившись. — Ты чего орешь, людей пугаешь? Что опять не так?
— Ты! — Максим аж задохнулся от праведного гнева и гордости. — Ты открыла дверь сама! Ты вошла первой, не дождавшись меня!
— Ну да, — Катя хлопает глазами, пытаясь понять логику. — Я открыла дверь и вошла. И тебе придержала, между прочим, чтоб не хлопнула по носу. Ты бы спокойно зашел следом.
— А настоящая леди никогда, слышишь, никогда не откроет дверь сама! — Максим выпалил эту фразу и гордо развернулся на каблуках. — Она будет стоять и терпеливо ждать, пока кавалер проявит галантность и откроет перед ней дверь. Ты повела себя как мужик! Все кончено!
И он реально убежал. Развернулся и рванул в сторону дома, только пятки засверкали в свете фонарей. Пакет в руке болтается, волосы назад развеваются.
Катя осталась стоять у входа в магазин, прямо как статуя. В голове звон. Мимо проходила старушка, маленькая, сухонькая, в очках с толстыми линзами, с тележкой на колесиках, полной продуктов. Она остановилась, посмотрела вслед убегающему Максиму, потом на Катю, покачала головой, подошла и по-свойски хлопнула ее по плечу.
— Дочка, — сказала старушка голосом мудрой женщины, прошедшей огонь, воду и медные трубы, — перевернулся на твоей улице камаз с пряниками. Поздравляю с досрочным освобождением, так сказать. Я сама с таким тридцать лет прожила, пока не поняла, что лучше с котом, чем с таким. Мой тоже всё возмущался и жизни учил.
Катя посмотрела на бабку. Бабка понимающе кивнула, поправила очки и покатила тележку дальше, в сторону молочного отдела.
Катя постояла еще минуту, глядя в темноту, куда убежал Максим, потом глубоко вздохнула, зашла в магазин, купила пачку пельменей, банку сгущенки, шоколадку и пошла домой. Максима в квартире уже не было. Он забрал свои очки, ноутбук, коллекцию книг про хорошие манеры, специальную зубную щетку.
Катя вошла и обвела взглядом опустевшую квартиру. В приоткрытую дверь заглянула кошка с лестничной клетки.
И тут Катю осенило. Осенило так, что она аж подпрыгнула. Ведь Максим, по сути, хотел, чтобы она была как кошка. Чтобы тихо делала свои дела, чтобы не отсвечивала, чтобы была грациозной, чтобы ждала у двери, пока ей откроют. Только вот одно но: кошки, когда хотят войти, садятся перед дверью и орут благим матом, пока им не откроют. Они не ждут тихо, они требуют. А если им что-то не нравится, они пускают в ход когти без предупреждения. И жрут сметану прямо из банки, засовывая туда морду.
— Вот у кого учиться надо, — сказала Катя кошке вслух. — У тебя, рыжая. И красивые, и грациозные, и манеры, если разобраться, у вас зашибись. Вы умеете себя подать. Вы требуете уважения и не прогибаетесь под дураков.
Кошка глянула на нее, потерлась о ноги и громко замяукала, требуя еды. Требовательно, нагло.
Катя завела кошку, достала сметану, налила в блюдце и поставила на пол.
— Держи, леди, — сказала Катя. — Кушай, не цокай.
А сама включила чайник, залезла с ногами на стул, достала из холодильника минералку и отхлебнула прямо из бутылки.
И поняла окончательно и бесповоротно: жизнь налаживается. Без дурацких правил, без этих выдуманных леди и без зануд-душнил. Настоящая жизнь, с пельменями в кастрюле, с кошкой на диване. Пусть любят ее такой, какая есть. А не полюбят — ну и фиг с ним, не больно-то и хотелось.
Прошло месяца два. Катя иногда вспоминала Максима, и ее не тошнило, а смех разбирал. Как можно было жить с человеком, который слушает звуки в туалете? Как можно было терпеть это цоканье? Однажды она шла по улице и увидела его в окне маршрутки. Он сидел с гордым, величественным видом, рядом с ним сидела девушка с идеальной осанкой. Девушка смотрела прямо перед собой, не шевелилась, как статуя. Максим что-то говорил ей, а она только кивала, как болванчик.
Катя сплюнула через левое плечо и пошла дальше, в магазин за свеклой. Но теперь она покупала свеклу не для гармонизации души, а для борща. Нормального, наваристого, с мясом, со сметаной, чтобы есть его ложкой и громко чавкать от удовольствия.
Дома её ждала кошка, открытая пачка зефира и новый сериал про ментов. Катя натянула старые треники, которые Максим ненавидел лютой ненавистью, налила чай в огромную кружку, залезла с ногами в кресло.
Кошка запрыгнула ей на колени, свернулась клубочком и замурчала.
— Слышь, — сказала Катя кошке, почесывая ее за ухом. — А настоящие кошки не мурчат слишком громко, это неприлично и неэтично. Давай-ка потише, а то соседи услышат и осудят. Максим бы точно осудил.
Кошка приоткрыла один глаз, лениво выпустила когти. Мол, не беси меня, хозяйка. Я тут главная леди.
Катя засмеялась, почесала кошку за ухом и добавила, уже спокойно:
— Ладно, мурчи как хочешь, хоть на всю Вселенную. Я же не душнила, я человек простой. Живи и радуйся жизни.