— Ты опять не помыла посуду, — это не вопрос. Это приговор.
Марина стоит у раковины, смотрит на стопку тарелок и думает: вот оно. Опять.
— Мам, я только пришла.
— Ты всегда только пришла. Или только ушла. Или только спишь. А посуда сама себя не помоет.
Мать проходит мимо, задевает плечом дверной косяк и не оборачивается. Это её фирменное — уйти, не закончив, оставить слова висеть в воздухе как дым от сигареты.
Марина берёт губку. Намыливает. Начинает тереть кружку — мамину, с облупившейся надписью «лучшая мама». Кто-то дарил когда-то. Давно.
— И кстати, — голос из комнаты, — ты опять взяла мои колготки?
— Нет.
— Марина.
— Нет, говорю.
Пауза. Шорох. Потом снова:
— Не ври мне.
Она не врёт. Она просто устала объяснять.
Ужин проходит в тишине, которая громче любого скандала. Отец смотрит в телевизор, жуёт, иногда хмыкает на новости. Мать перекладывает еду по тарелке туда-сюда, ест мало, смотрит много — на Марину, на её руки, на то, как она держит вилку.
— Локти убери со стола.
Марина убирает.
— Ешь нормально, не ковыряйся.
Марина ест нормально.
— Что у тебя с волосами?
— Ничего.
— Вот именно — ничего. Лежат как солома.
Отец переключает канал. На экране — реклама матрасов. Семья смеётся на белых простынях.
— Пап, — говорит Марина, — мне нужны деньги на курсы.
— Какие ещё курсы? — мать опускает вилку.
— Дизайн. Я говорила.
— Ты говорила много чего. Ты говорила, что будешь поступать в педагогический.
— Три года назад говорила.
— Вот именно. Три года прошло, а ты всё ещё не знаешь, чего хочешь.
— Я знаю. Я хочу на дизайн.
— Дизайн — это не профессия.
— Мам.
— Это хобби. Профессия — это когда деньги платят.
— Дизайнерам тоже платят.
— Каким дизайнерам? Вот этим, которые картинки рисуют? Марина, не смеши меня.
Отец встаёт, уносит тарелку. Молча. Как будто его здесь не было.
Ночью она лежит и слушает, как за стеной родители говорят о ней. Слов не разобрать, только интонации — усталость, раздражение, что-то похожее на жалость, что хуже всего.
В телефоне — переписка с Катей: ну как там?
Марина пишет: нормально.
Отправляет. Смотрит в потолок.
Нормально — это слово, которое она научилась говорить вместо всего остального. Вместо: я задыхаюсь. Вместо: мне кажется, я здесь лишняя. Вместо: я три месяца коплю деньги с подработки и никто не знает.
Конверт лежит под матрасом. Она не считала сегодня — суеверие какое-то выработалось. Считает только по пятницам.
В пятницу было восемь тысяч четыреста.
— Ты куда? — мать стоит в коридоре в халате, восемь утра, суббота.
— Гулять.
— В такую рань?
— Да.
— С кем?
— С Катей.
— Опять с Катей. Вы что там делаете вообще, эта Катя нормальная девочка хоть?
— Нормальная.
— Ты так говоришь, будто мне отвяжись.
— Мам. Я просто иду гулять.
— Марина, мне не нравится, как ты в последнее время разговариваешь.
— Как?
— Вот так. Вот этим тоном.
Она надевает кроссовки, не глядя. Завязывает. Встаёт.
— Я вечером буду.
— К ужину?
— Да.
Она выходит, и дверь закрывается тихо — это важно, это она специально, не хлопнуть, не дать повод, — и на лестнице делает глубокий вдох. Воздух пахнет чужими завтраками. Жареным луком с третьего этажа. Нормально.
Катя живёт в пятнадцати минутах, на съёмной однушке с соседкой, и встречает Марину в пижаме, с кофе в обеих руках.
— Держи. Рассказывай.
— Нечего рассказывать.
— Марин.
— Кать.
— Ты вчера написала «нормально» голосом человека, которому совсем ненормально.
Марина садится на диван, берёт кофе, молчит. Диван продавленный, плед колючий, на подоконнике — три горшка с кактусами, которые Катя называет «мои мужики».
— Я, кажется, ухожу, — говорит Марина.
Катя не удивляется. Просто садится рядом.
— Когда?
— Не знаю. Скоро.
— Куда?
— Сниму что-нибудь. Здесь, в городе. Денег пока хватит на первый месяц, потом разберусь.
— А они знают?
— Нет.
Пауза. Кактусы молчат, им всё равно.
— Ты скажешь им?
Марина думает. По-настоящему думает, не для вида.
— Оставлю записку.
Записку она пишет в четыре попытки. Первые три — длинные, объясняют всё: почему, с каких пор, что именно невыносимо. Четвёртая — одиннадцать слов.
Я в порядке. Буду звонить. Не ищите — это мой выбор.
Кладёт на кухонный стол, под солонку — чтобы не улетела, чтобы точно нашли.
Рюкзак она собирала три дня. Документы, ноутбук, одежда на неделю, зарядка, фотография — одна, где им всем троим лет по тридцать, и они смеются на чьей-то даче, и мама ещё не знала, что умеет так смотреть на дочь.
Выходит в семь утра. Воскресенье.
Отец спит. Мать спит. Телевизор в их комнате бубнит что-то вполголоса — они засыпают под него каждую ночь, уже лет двадцать, наверное.
Дверь закрывается тихо.
В автобусе она смотрит в окно на просыпающийся город и ждёт — слёз, паники, облегчения, чего-нибудь. Приходит что-то среднее. Что-то похожее на то, как выходишь из душного помещения на воздух и не сразу понимаешь — холодно или просто по-другому.
Телефон молчит.
Потом — вибрирует. Катя: ты как?
Марина пишет: еду.
И впервые за долгое время это не отговорка. Это просто правда.
Через три часа мать позвонит. Марина возьмёт трубку.
— Марина.
— Мам.
— Ты где.
— Я сняла комнату. Всё хорошо.
Тишина. Долгая, непривычная.
— Ты могла сказать.
— Я написала.
— Одиннадцать слов, Марина. Одиннадцать слов — это не разговор.
— Я знаю.
— Ты вернёшься?
Марина смотрит в окно своей новой комнаты — облупившийся подоконник, чужие деревья, небо как небо.
— Я буду звонить, мам.
— Это не ответ.
— Это всё, что у меня сейчас есть.
Мать молчит ещё секунд десять. Потом — совсем тихо, не для того, чтобы услышали:
— Ешь там нормально.
Марина закрывает глаза.
— Буду.