— Слушай, ты вообще в курсе, что твоя мать позвонила мне в семь утра? — Галя стояла в дверях кухни, намотав на кулак кухонное полотенце так, будто собиралась кого-то им отстегать. — В семь! Я ещё с закрытыми глазами ходила, а она мне уже про люстру!
Сергей не оторвался от кофе.
— Про какую люстру?
— Про хрустальную! Которую они купили в девяносто восьмом году и которую теперь хотят нам передать, потому что у них ремонт. Понимаешь? Ремонт у них. А люстра — у нас.
— Ну и что? Хрусталь — это же...
— Это пыль, Серёжа. Это пыль, которую надо протирать раз в неделю, иначе она выглядит как витрина в советском гастрономе. Я не буду протирать хрусталь.
— Никто не просит тебя...
— Она просит! Она звонит в семь утра и просит! — Галя хлопнула полотенцем по столу. — А знаешь, что самое смешное? Она говорит, что это подарок. По-да-рок. Как будто я должна прыгать от счастья.
Сергей поставил чашку.
— Мама просто хочет сделать приятное.
— Твоя мама хочет освободить кладовку. Это разные вещи, Серёжа. Принципиально разные.
Он посмотрел на неё. Галя умела говорить правду так, что она звучала как оскорбление. Или наоборот — он сам так слышал. Уже восемь лет вместе, и он до сих пор не мог разобраться.
— Хорошо. Я позвоню и скажу, что нам не нужна люстра.
— Не надо. — Галя вдруг стала тихой, и это было хуже любого крика. — Они обидятся. Ты же знаешь. Они обидятся, и потом полгода будут намекать, что мы зазнались.
— Тогда чего ты хочешь?
Она посмотрела на него долго, как смотрят на человека, который спрашивает, почему идёт дождь.
— Я хочу, чтобы ты понял. Просто понял. Без решений.
Сергей не понял. Но промолчал — и это, наверное, было правильно.
Люстра приехала в субботу. На «Газели», с двумя мужиками, которые курили прямо в подъезде и смотрели на хрусталь с таким выражением, будто везли государственную тайну.
— Осторожнее! — крикнула Валентина Ивановна из-за их спин. Она приехала сама, лично, в парадном пальто. — Там каждый подвесок — произведение искусства!
Галя стояла в прихожей и смотрела, как в её квартиру вносят что-то размером с небольшой вертолёт.
— Мама, — сказал Сергей тихо, — мы же договаривались, что она небольшая.
— Она и есть небольшая! Вот у Тамары Леонидовны — там да, там размах. А это так, скромненько.
— Скромненько, — повторила Галя себе под нос.
Валентина Ивановна её услышала. У неё был слух как у летучей мыши на пенсии.
— Галочка, ты что-то сказала?
— Нет-нет. Всё хорошо. Чай будете?
За чаем Валентина Ивановна рассказывала про люстру сорок минут. Откуда привезли. Сколько стоила. Как Петя — это был свёкор, которого Галя видела раз в год — лично выбирал каждый подвесок. Как они её везли из Москвы на электричке, потому что в машину не влезала.
— Вы её везли на электричке? — переспросила Галя.
— Ну да. На коленях держали. Три часа.
Галя представила эту картину. Два пожилых человека в электричке с хрустальной люстрой на коленях. И внезапно ей стало их жалко — по-настоящему, без всякой иронии.
— Это... трогательно, — сказала она.
Валентина Ивановна посмотрела на неё с подозрением, будто не ожидала такого слова.
Люстру повесили в воскресенье. Сергей провозился три часа, матерился в полголоса, уронил один подвесок — тот выжил, — и в итоге она засветилась под потолком гостиной как что-то из другой жизни.
— Ну как? — спросил он, слезая с табуретки.
Галя смотрела снизу вверх.
— Красиво, — сказала она. Честно. — Чёрт возьми, она реально красивая.
— А ты говорила.
— Я говорила про пыль. Я по-прежнему говорю про пыль.
Он засмеялся. Она тоже — не сразу, но засмеялась.
Тогда позвонил телефон. Номер был незнакомый, московский.
— Да? — сказал Сергей.
— Здравствуйте. Это Олег, двоюродный брат Сергея? Мне дала номер тётя Валя.
Сергей нажал на громкую связь — почему, он и сам не понял. Просто нажал.
— Двоюродный? — переспросил он. — Олег... Подожди. Мы виделись один раз, на свадьбе дяди Вити. Ты ещё разлил вино на невесту.
— Это была случайность, — сказал Олег сухо. — Слушай, я по делу. Мне нужна небольшая помощь. Финансовая. Временно. Я отдам.
Галя смотрела на телефон так, будто он только что объявил о конце света.
— Сколько? — спросил Сергей.
— Ну... сто тысяч. До марта.
В гостиной стало тихо. Люстра светила. Подвески тихонько дрожали от сквозняка.
— Олег, — сказал Сергей медленно, — мы не общались двадцать лет.
— Ну и что? Родня же. Кровь — она не вода.
— Кровь не вода, — повторил Сергей. — Это точно. Вода хотя бы иногда течёт в нужную сторону.
— Серёжа, — сказал Олег с обидой, — я думал, ты поймёшь.
— Я понимаю. Я очень хорошо понимаю. Именно поэтому — нет.
Он нажал отбой. Положил телефон на стол. Посмотрел на Галю.
Она молчала секунд пять, потом сказала:
— Кровь не вода. Ты это придумал прямо сейчас?
— Ага.
— Хорошо сказал.
— Учусь у тебя.
Она фыркнула. Подошла, встала рядом, тоже посмотрела на люстру.
— Знаешь, — сказала она, — я поняла, почему она красивая.
— Почему?
— Потому что за ней — история. Электричка. Три часа. Старики с хрусталём на коленях. Это не вещь. Это... что-то другое.
Сергей кивнул.
— А этот твой Олег, — продолжала она, — он тоже родня. Только без истории. Просто цифра в телефоне.
— Двоюродная цифра.
— Именно.
Телефон зазвонил снова. Тот же номер.
Они оба посмотрели на него. Смотрели, пока не замолчал.
— Правильно, — сказала Галя.
— Угу.
— И всё-таки, — она повернулась к нему, — когда в следующий раз твоя мама будет звонить в семь утра — ты берёшь трубку сам.
— Договорились.
— И про пыль. Ты тоже протираешь.
— Раз в неделю?
— Раз в две. Я же не изверг.
Он взял её за руку. Люстра светила. За окном темнело — тихо, по-домашнему, как будто и сама знала, что спешить некуда