Пролог. Опера, которую убрали с партийного праздника
В 1933 году после прихода нацистов к власти готовилось грандиозное празднование победы НСДАП, в том числе была запланирована постановка оперы «Электра» Рихарда Штрауса — великого (и живого) немецкого композитора.
Но Гитлер собственноручно вычеркнул её из программы и вместо неё поставил оперу Рихарда Вагнера.
Почему? Хотя прямых доказательств нет, основное подозрение падает на еврейское происхождение либреттиста Гуго фон Гофмансталя, умершего в 1929 году. Режим, внедрявший расовую политику в культуру, вряд ли потерпел бы на своём празднике музыку, написанную в соавторстве с евреем.
Для Штрауса это был первый звонок. Ещё до того, как он сделал хоть один политический шаг, ещё до его назначений и отставок, режим дал ему понять: твоё искусство больше не принадлежит тебе. Мы решаем, что достойно звучать на наших праздниках, а что — нет. И если твоё прошлое связано с теми, кого мы считаем чуждыми, это прошлое может стать проблемой.
Штраус сигнал не принял. Или не захотел принимать.
Часть 1. Три судьбы, три приговора: как нацисты судили музыку
Чтобы понять трагедию Штрауса, нужно посмотреть на три документально подтверждённых сценария, по которым нацистский режим работал с композиторами. Эти сценарии определялись не качеством музыки, а тремя разными критериями: расой, эстетикой и политической полезностью.
Судьба первая: Густав Малер — приговор по крови
Густав Малер умер в 1911 году. Он никогда не узнал, что его музыка будет запрещена. Но при жизни он получил достаточно предупреждений.
Он был великим дирижёром, возглавлял Венскую оперу, им восхищались. В том числе — юный Адольф Гитлер, который в венские годы ходил на все малеровские постановки. Гитлеру тогда было всё равно, что дирижёр — еврей. Он любил музыку сильнее, чем ненавидел национальность.
Но антисемитская пресса травила Малера годами. Рудольф Луи, влиятельный критик, ещё до Первой мировой войны писал, что музыка Малера имеет «аксиоматически еврейский характер» и представляет собой «уродливую маску немецкого мастера». После 1933 года эта риторика стала государственной политикой.
В 1933 году Имперская музыкальная палата (Reichsmusikkammer) сразу после своего создания внесла все сочинения Малера в «чёрный список». Рядом с Мендельсоном, Шёнбергом и другими «неарийцами». Музыка просто исчезла из концертных залов. Её не сжигали на площадях, как книги, — но это было культурное уничтожение, не менее эффективное.
Малер, крестившийся в католичество ради карьеры в 1897 году (иначе он не мог стать директором Венской оперы), надеявшийся, что искусство защитит его, оказался беззащитен перед расовой логикой. Его посмертная судьба — жестокий урок: политику Рейха не интересовало, во что ты веришь. Её интересовало, кем ты родился.
Штраус видел это. И сделал ложный вывод: «Я-то свой. Арийский. Гений. Меня не тронут» (он вообще считал себя последним гениальным немецким композитором).
Судьба вторая: Антон Веберн — приговор по эстетике
Антон Веберн был «арийцем». Он не имел еврейских корней. Он не писал писем с критикой режима. Он вообще не занимался политикой, он просто сочинял музыку. Светлую, возвышенную, идеально-философскую.
Но для Рейха картина выглядела по-другому. Веберн был учеником Арнольда Шёнберга (еврея) и принадлежал к Новой венской школе. Его музыка считалась вершиной модернизма — сложная, интеллектуальная, лишённая привычной тональности. Для нацистов это было воплощением «культурного большевизма» и «дегенеративного искусства».
В 1938 году в Дюссельдорфе открылась выставка «Дегенеративная музыка» (Entartete Musik). В одном ряду с Шёнбергом, Бергом, Стравинским и Хиндемитом были представлены произведения Антона Веберна. Это было официальное клеймо.
Последствия оказались разрушительными:
- Публичные исполнения его музыки в Вене прекратились ещё после 1934 года, а после 1938 стали невозможны.
- Издательства отказывались печатать его ноты.
- Он лишился доходов и жил на грани нищеты, зарабатывая частными уроками.
Веберн оказался в полной изоляции — творческой, профессиональной, человеческой. Он не был евреем, не был коллаборационистом, не делал ничего «политического». Но его музыка была признана враждебной режиму. И этого хватило, чтобы уничтожить его карьеру (он в итоге уехал в австрийские горы и пережил там войну в небольшой деревушке Миттерзилль).
Судьба Веберна — ещё одно доказательство: в тоталитарном государстве нейтралитета не существует. Если твоё искусство не служит идеологии, оно объявляется вредным и подлежит искоренению.
Штраус, который продолжал писать тональные оперы на «немецкие» сюжеты, оставался на плаву. Но он видел своими глазами, что происходит с теми, кто идёт другим путём.
Судьба третья: Рихард Штраус — приговор по полезности
В отличие от Малера и Веберна, Штраус был нужен режиму. Его международная слава, его возраст, его статус «последнего из великих немецких композиторов» делали его идеальным пропагандистским инструментом.
В ноябре 1933 года Рихард Штраус стал первым президентом Имперской музыкальной палаты (Reichsmusikkammer), подразделения Имперской палаты культуры (Reichskulturkammer), и возглавлял он её до июня 1935 года). Официальная версия: его назначили без спроса. Но он не отказался.
Почему? Ответ — в его мироощущении. Штраус всю жизнь культивировал образ художника, стоящего над схваткой. Его знаменитая фраза — «Я просто сижу в Гармише и сочиняю; всё остальное мне неважно» — стала его кредо.
Он искренне верил, что искусство — это абсолют, который не касается политики. Ему казалось, что если он будет писать великую музыку, то режим оставит его в покое. Более того, он думал, что сможет использовать власть в своих целях: защитить авторские права, добиться лучших условий для музыкантов, а заодно — прикрыть своей славой еврейскую невестку Алису и внуков.
В июне 1934 года, на 70-летие композитора, из канцелярии Гитлера пришли роскошные подарки: портреты фюрера и Геббельса с автографами и дарственной надписью: «уважаемому великому мастеру звука с благодарностью».
Штраус принял их. Наверное, думал: «Это всего лишь вежливость. Я же музыкант, а не политик».
Он ошибался.
Часть 2. Письмо, которое всё изменило
В 1932 году Штраус начал сотрудничество с австрийским писателем Стефаном Цвейгом (евреем...). Для нацистов это был вызов. Цвейг умолял разорвать контракт, но композитор упрямо твердил: «Искусство выше политики».
Их опера Молчаливая женщина (Die schweigsame Frau) с триумфом прошла в Дрездене в июне 1935 года. Через несколько дней гестапо перехватило письмо Штрауса к Цвейгу. Там были строки, которые Гитлер запомнил навсегда:
Вы думаете, что я когда-либо в своих действиях руководствуюсь мыслью, что я «немец»?.. Я признаю только два типа людей: те, у кого есть талант, и те, у кого его нет.
И главное — о своей работе в Палате:
Это просто необходимое притворство, игра в театр.
Для режима это было оскорбление. Штрауса выгнали с поста руководителя Имперской музыкальной палаты «по состоянию здоровья». Оперу запретили после трёх представлений. Он метался, писал унизительные письма фюреру, пытаясь оправдаться. Ответа не было.
Политика, от которой он так старательно отворачивался, наконец повернулась к нему лицом. И лицо это было недобрым.
Новый либреттист Штрауса, Йозеф Грегор (руководитель Австрийской национальной библиотеки) позже предлагал Штраусу переписать либретто Цвейга, но тот отказался.
Часть 3. Семья под прицелом: Хрустальная ночь и Терезиенштадт
Теперь у Штрауса не было выбора. Раньше он мог уйти, эмигрировать, как Гессе, как Томас Манн, как Цвейг. У него были деньги, слава, возраст, который позволял сослаться на здоровье. Но он остался — и теперь его семья стала заложником.
Хрустальная ночь (Kristallnacht), 9–10 ноября 1938 года, стала переломным моментом. По всей Германии и Австрии прокатились еврейские погромы. Горели синагоги, громили магазины, убивали людей. Более 30 000 евреев были арестованы и отправлены в концлагеря.
Штраус в это время был за границей. Узнав о погромах, он немедленно вернулся в Гармиш, чтобы защитить свою невестку Алису и внуков. Ему удалось уберечь их от ареста — пока.
В 1942 году, спасая семью, он переехал в Вену, надеясь на покровительство гауляйтера Бальдура фон Шираха, фанатика, обожавшего его музыку (позже был осужден Нюрнбергским трибуналом и отсидел 20 лет). Но в 1944 году, когда Штрауса не было дома, гестапо арестовало Алису и его сына Франца. Два дня 80-летний композитор обивал пороги, унижался, писал письма в СС. Он вытащил их.
Но спасти всех было невозможно. Родственники Алисы — её мать, тётки, кузены — были депортированы в Терезиенштадт (Theresienstadt). Это был «образцовый» лагерь, который нацисты цинично показывали международным делегациям как доказательство своей «гуманности». На самом деле Терезиенштадт был пересыльным пунктом в лагеря смерти. Штраус лично поехал к воротам лагеря, пытаясь использовать своё имя как пропуск. Он писал письма в СС, просил, умолял. Всё было напрасно. Все они погибли.
В конце 1944 года, глядя на руины немецких городов (еще до окончания войны, но уже в преддверии тяжелого конца), он написал «Метаморфозы» — 23 струнных инструмента, оплакивающих гибель культуры. «Траур по Мюнхену», — пометил он в черновике. Он оплакивал города, но в этой музыке слышен и плач по себе самому, и по тем, кого он не смог спасти. В письме Йозефу Грегору Штраус писал:
Das Goethehaus, der Welt größtes Heiligtum, zerstört. Mein schönes Dresden-Weimar-München, alles dahin!
Дом Гете, величайшее святилище в мире, разрушен. Мой прекрасный Дрезден-Веймар-Мюнхен, все позади!
Часть 4. Суд Гессе: почему искусство не спасает
В 1948 году трибунал по денацификации в Гармише классифицировал Штрауса как «nicht betroffen» — «не затронутого». Юридически он был чист: не состоял в партии, не совершал преступлений, защищал евреев. Его оправдали.
Но моральный суд был страшнее.
В 1946 году в швейцарском Бадене великий немецкий писатель Герман Гессе отказался пожать руку «прекрасному старому господину». В письме он объяснил, почему:
Daß Strauss jüdische Verwandte hat, ist natürlich keine Empfehlung und Entschuldigung für ihn, denn grade dieser Verwandtschaft wegen hätte er, der längst überreich, Saturierte, darauf verzichten sollen, auch noch von den Nazis Vorteile und Huldigungen anzunehmen. Er war alt genug, um sich zurückzuziehen und fernhalten zu können. Daß er das nicht konnte, ist ja vermutlich nur die Folge seiner Vitalität. »Leben«, das hieß für ihn: Erfolge, Huldigungen, riesige Einnahmen, Bankette, Festaufführungen etc. etc. Ohne das wollte und konnte er nicht leben, und so hat er halt den Rank nicht gefunden, dem Teufel zu widerstehen. Wir haben kein Recht, ihm große Vorwürfe zu machen. Aber ich glaube, wir haben doch das Recht, uns von ihm zu distanzieren.
Конечно, то, что у Штрауса есть еврейские родственники, не является оправданием для него. Ибо именно из-за этого родства он, давно уже сверхбогатый, сытый, должен был отказаться от принятия почестей от нацистов. Он был достаточно стар, чтобы удалиться и держаться в стороне. «Жизнь» для него означала: успехи, почести, гигантские доходы, банкеты. Без этого он не хотел и не мог жить, и потому не нашёл в себе силы сопротивляться дьяволу. Мы не имеем права предъявлять ему серьезные обвинения. Но я считаю, что мы все же имеем право не приближаться к нему.
Гессе сформулировал главное: выбор был. У Штрауса была привилегия, которой не было у миллионов — привилегия уйти. Он ею не воспользовался. И дело не в том, что он был злодеем. Дело в том, что он считал себя выше политики, пока политика пожирала его коллег, друзей и родственников его невестки.
Эпилог. Музыка осталась, выбор остался
Три судьбы — три урока.
Малер был уничтожен посмертно за то, кем он родился. Его музыка вернулась в концертные залы лишь к середине 1960-х.
Веберн был, метафорически выражаясь, уничтожен при жизни за то, как он писал. Он не дожил до реабилитации — его застрелил американский солдат по ошибке в 1945 году.
Штраус выжил. Он спас семью. Он писал великую музыку. Он был официально оправдан. Но именно его судьба оказалась самым тяжёлым моральным ребусом.
Потому что у него был выбор. И он его сделал — не тогда, когда писал покаянное письмо Гитлеру, и не тогда, когда принимал подарки от Геббельса. А гораздо раньше — в тот момент, когда решил, что искусство может быть выше политики. Что можно остаться в Германии, «сидеть в Гармише и сочинять», исполнять свои произведения и вообще жить так, как будто ничего не произошло.
Он думал, что искусство — это убежище. Но его пассивность оказалась согласием с нацизмом, он стал коллаборационистом и фактически пропагандистом нацистской культуры, причем даже с официальным постом — именно при нем запретили Малера! Это Рихард Штраус подписал приказ о запрете Малера (если даже его подписи не стояло, что вряд ли, то в любом случае именно он был руководителем организации), как бы ни пытался себя тешить мыслями, что он старается защитить великую немецкую культуру. Он старался защитить себя, и это у него получилось, но ценой своей совести.
Это удивительно, но, видимо, Рихард Штраус был единственным крупным немецким композитором, согласившимся с нацизмом (пусть и молча). А ведь Германия — это центр европейской музыкальной культуры, многие величайшие композиторы 18-19 века — это немцы. Может быть, не все они в жизни были моральными ориентирами для других, но совместить высокие идеалы немецкой культуры и нацизм для большинства оказалось невозможным.
В итоге великой нацистской музыки не существует, но был один великий композитор, «который не нашёл в себе силы сопротивляться дьяволу», говоря словами Германа Гессе.
P.S.
Стефан Цвейг покончил жизнь самоубийством в 1942 году вместе с женой в чужой стране среди чужих людей.
Веберн был застрелен (пусть и случайно). Он-то был по-настоящему nicht betroffen. По отношению к Штраусу эта формулировка была применима лишь в сравнении с тем же фон Ширахом, отправившем в лагеря на смерть десятки тысяч евреев.
Надежда на то, что культура защитит их от политики, была у многих. Но она не защитила. Невозможно быть культурным и при этом в стороне от жизни, ведь культура — лишь её отражение.