Я замерла с чашкой в руке. Ирина стояла в прихожей, даже не разувшись. Она всегда была моим катализатором правды, но эту правду я не заказывала.
– С кем? – спросила я. Голос сел.
– Не знаю. Света с третьего этажа рассказала. Говорит, в «Венеции» за столиком у окна. Она в тот вечер мимо проходила, – Ирина мяла в руках перчатки. – Ты поговори с ним сначала. Может, ошибка.
Я кивнула. Ира ушла, а я осталась стоять посреди кухни. Восемь лет брака. Сын в третьем классе. Ипотека, которую мы выплачивали как проклятые. И ресторан с другой.
Мы познакомились на свадьбе у общих друзей. Дима приехал из другого города, снимал комнату, работал на два фронта. Я жила с родителями в трёшке, но это была не моя квартира, а мамина. Мама всегда говорила: «Мой дом – мои правила».
Дима был тихим, надёжным. Он не боялся моей мамы, хотя её боялись все. Когда она заявила, что зять должен содержать семью и купить квартиру, он просто кивнул. И взял ипотеку.
Первые три года жили у мамы. Она заходила к нам без стука, проверяла холодильник, делала замечания. Дима молчал. Я злилась, но тоже молчала – мама болела, сердце шалило. Потом мы въехали в свою двушку. Мама осталась одна в своей трёшке, но ключи от нашей квартиры потребовала сразу.
– А вдруг пожар? А вдруг ты уедешь, а мне к врачам? – говорила она, пряча связку в сумку.
Дима и тут смолчал. Только попросил меня поговорить с матерью. Я не поговорила.
В тот вечер он пришёл поздно. Я слышала, как щёлкнул замок, как он разувается в прихожей, стараясь не шуметь. Сын уже спал. Я лежала на диване в темноте и смотрела в стену.
– Не спишь? – спросил он, заглянув в комнату.
– Нет.
Он прошёл на кухню, загремел чайником. Я встала и пошла за ним. Стояла в дверях и смотрела, как он наливает кипяток в кружку.
– Где ты был в субботу? – спросила я.
– Работал, – ответил он, не оборачиваясь. – Потом с ребятами посидели немного.
– В «Венеции»?
Он обернулся. В глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг, но он быстро взял себя в руки.
– Ну да. Зашли перекусить. А что?
– С кем?
– С Серёгой. Ты его знаешь.
Я подошла ближе. Взяла его телефон со стола. Он не успел среагировать. Экран горел, и я увидела уведомление: «Дима, спасибо за вчерашний вечер. Мне было очень хорошо. Целую». Отправитель был сохранён как «Ольга С».
Я подняла глаза. Дима побледнел.
– Это не то, что ты думаешь, – сказал он.
– А что я должна думать? – голос задрожал. – Соседи видели тебя с другой. Телефон говорит «целую». А ты врёшь мне в глаза.
– Это коллега, – выдохнул он. – Мы просто ужинали, обсуждали проект. Она эмоциональная, всегда так пишет.
– Выметайся, – сказала я.
– Катя, не дури. У нас сын, ипотека. Мы не можем разойтись из-за глупости.
– Из-за глупости? – я повысила голос. – Ты мне врёшь, а я должна терпеть?
Из комнаты вышел Ваня, сонный, трёт кулаками глаза.
– Мам, вы чего кричите?
Дима шагнул к сыну, обнял его за плечи.
– Всё нормально, папа с мамой просто разговаривают. Иди спать.
Я смотрела на них. Муж обнимает сына. Мой муж. Отец моего ребёнка. Который, возможно, мне изменяет.
Утром он ушёл на работу. Я позвонила Ирине.
– Он признался?
– Нет. Сказал, коллега.
– А ты веришь?
– Не знаю, Ир. Не знаю.
Неделя прошла как в тумане. Дима ночевал на работе, приезжал только переодеться. Мы говорили сквозь зубы, при сыне изображали мир. Я позвонила маме. Не выдержала.
– Мам, кажется, у Димы кто-а именно.
– А я что говорила? – в трубке зашипело маминым голосом. – Все мужики одинаковые. Выгоняй его. Пусть валит к своей Ольге.
– А ипотека?
– А ипотеку пусть платит. Ты с ребёнком остаёшься, заметный, квартира ваша. Я вчера нотариуса видела, он говорит, если измена доказана, можно через суд.
Я слушала маму и понимала, что не хочу суда. Не хочу доказывать. Я просто хочу, чтобы всё было как раньше.
В воскресенье Дима приехал с сумкой. Сел на кухне, положил руки на стол.
– Катя, давай поговорим.
Я села напротив.
– Я не изменял тебе, – сказал он. – Ольга – это дочь моего начальника. Она приехала из другого города, отец попросил показать ей город, сводить в ресторан. Я не сказал тебе, потому что боялся, что ты неправильно поймёшь. А она... она просто дурочка, втюрилась. Я ей сразу сказал, что у меня семья.
Я смотрела на него. В глаза. Он не отводил взгляд.
– Ты врёшь? – спросила я.
– Нет. Можешь позвонить начальнику. Хочешь, я при всех принесу тебе телефон и ты сама ему позвонишь?
Я молчала. В голове крутились слова Ирины, соседки Светы, мамы. И его глаза.
– Я устал, Катя, – сказал он тихо. – Устал от того, что твоя мама командует в нашем доме. Устал, что ты меня не слышишь. Что мы живём только её проблемами, её болезнями, её мнением. Я устал быть мальчиком для битья, который должен всё терпеть.
– При чём тут мама? – я почувствовала, как внутри поднимается злость. – Ты мне изменяешь, а виновата мама?
– Я не изменяю. Я просто... я встретил человека, который меня слушает. Который спрашивает, как у меня дела. Который не заставляет меня молчать, когда мне больно.
– внушительный, я тебя не слушаю? – голос сорвался.
– Ты слушаешь маму.
Он встал и ушёл в комнату к Ване. А я осталась на кухне. Одна.
На следующий день я поехала к маме. Сидела на её кухне, пила чай и молчала.
– Ну что, выгнала его? – спросила мама, нарезая колбасу.
– Мам, а ты никогда не думала, что мы слишком близко живём?
– В смысле? – она отложила нож. – Ты моя дочь. Я должна знать, что у тебя происходит.
– Должна? – я посмотрела на неё. – Мам, мне тридцать пять лет. У меня своя семья. Свой муж. Свои проблемы.
– И что ты хочешь сказать? Что я лишняя?
– Я хочу сказать, что мы с Димой должны сами разбираться. Без тебя.
Мама замолчала. Долго смотрела на меня. Потом встала, достала из ящика ключи от нашей квартиры, положила на стол.
– Забери, – сказала тихо. – Я пойму.
Я взяла ключи. Они были тёплыми от маминых рук.
– Спасибо, мам.
– Иди уже. Разбирайтесь.
Я ушла. А вечером позвонила Диме.
– Приезжай домой. Насовсем.
Он приехал. Мы сидели на кухне, пили воду и молчали. Потом он взял мою руку.
– Прости меня, – сказал он. – За то, что не сказал сразу. За то, что довёл до этого.
– Прости меня, – ответила я. – За то, что не слышала.
Мы обнялись. В комнате сопел Ваня. За стеной работал лифт. Жизнь продолжалась.
Через месяц мы с Димой поехали к нотариусу. Мама настояла.
– Хочу, чтобы квартира была на тебя и Ваню записана, – сказала она. – А мне уже ничего не надо.
Мы сидели в кабинете, подписывали бумаги. Нотариус – пожилая женщина в очках – проверяла документы.
– Всё правильно, – сказала она. – Подпишите здесь и здесь.
Мы вышли на улицу. Дима обнял меня за плечи.
– Знаешь, – сказал он. – Я ведь правду тогда сказал. Ольга – дочка начальника. И она действительно писала ерунду. Но я... я думал тогда, может, уйти. Потому что сил не было.
– А сейчас?
– А сейчас есть.
Я посмотрела на него. На нашего сына, который бежал впереди и пинал шишки. На небо, серое, но уже весеннее.
– Поехали домой, – сказала я.
Мы сели в машину. Дима завёл мотор. Включил радио. Играла какая-то старая песня. Я закрыла глаза.
– Ключи у мамы забрал? – спросил Дима.
– Забрала.
– Ну и хорошо.
Мы въехали во двор. Припарковались. Из подъезда выходила соседка Света. Увидела нас, улыбнулась, помахала рукой.
– Привет! – крикнула она. – А я вас в воскресенье в парке видела. С ребёнком гуляли. Так мило!
– Привет, Света, – ответила я. – Да, погода хорошая.
Мы зашли в подъезд. Лифт не работал, пошли пешком. Ваня скакал по ступенькам, считал этажи. Дима нёс пакеты с продуктами. Я шла следом и смотрела на их спины.
На площадке между третьим и четвёртым я остановилась.
– Дима, – позвала я.
Он обернулся.
– Никогда больше не ври мне. Ни по делу, ни без дела. Просто говори правду. Какую угодно.
– Хорошо, – кивнул он. – И ты меня слушай. Не только маму.
– Хорошо.
Мы поднялись на свой этаж. Я достала ключи. Свои. Те, что забрала у мамы. Открыла дверь. Впустила их внутрь. Закрыла за собой.