Включила я вчера вечером телевизор, пока ужин разогревала. А по ТВ как раз передача про добрые дела. Сидит там одна популярная певица, молодая ещё, глаза в ресницах-опахалах и губы в пол лица, рассказывает, как они с мужем-бизнесменом в детский дом ездили.
— Мы подарили им не просто игрушки, мы подарили им праздник! — говорит она елейным голоском, а сама в бриллиантах, как новогодняя ёлка сверкает.
Потом камера показывает, как они выходят из микроавтобуса, обязательно с той стороны, где наклейка с логотипом их фонда покрупнее. Детки маленькие стоят, воспитательницы суетятся, а оператор бегает вокруг этой пары так, будто снимает боевик. Чтобы каждый жест благородный запечатлеть: вот она погладила по голове сиротку, вот он вручил громадного плюшевого медведя.
И так мне, знаете, нехорошо стало. Мурашки по коже, но не от умиления, а от чего-то другого.
Выключила я звук, смотрю на эту картинку, как в немом кино, и вспомнилось мне другое кино. Девяностые. Время, когда слово «спонсор» было почти ругательным, а слово «крыша» имело совсем не бытовое значение. У нас в районе был тогда небольшой храм, старый такой, уцелевший ещё с дореволюционных времен. И вот каждое воскресенье к этому храму стали подъезжать черные «шестисотые» «Мерседесы». Выходили из них крепкие ребята в малиновых пиджаках и золотых цепях, которые в машину помещались с трудом.
Заходили они в церковь важные, свечки ставили пузатые, крестились размашисто. Батюшка их, помню, принимал с почтением — жертвовали они на восстановление прилично, на колокола новые скидывались. А через неделю я читала в местной криминальной хронике, что того же самого «благодетеля» подозревают в заказном убийстве конкурента. Или что на его ребят наехали свои же.
И ведь тоже искренне, наверное, верили, что откупятся. Поставят свечку, отвалят пару тысяч на храм — и всё, чист перед Богом. Можно дальше стрелять. Такой же пиар, только перед силами небесными. Скидка на рай.
И вот сейчас смотрю на этих новых «ангелов» с экрана. Вроде другие люди — ухоженные, гладкие, говорят правильно. А глаза те же. Холодные и пустые. Смотрят они на детей не как на живых человечков, а как на декорацию. Им бы не детей порадовать, а лайки собрать да репосты.
Вот же лицемерие какое! Я понимаю, что детишкам в приюте от этого легче. Им-то всё равно, с какими мыслями медведя вручают — с чистыми или с грязными. Медведь он и есть медведь, мягкий. Корм для собак из приюта тоже не пахнет лицемерием. За это спасибо.
Но зачем эта показуха? Зачем эти слезы на камеру? Зачем строить из себя мать Терезу, если ты певица и твоя задача — петь, а если ты банкир — деньги считать? Неужели нельзя приехать тихо, без телевизионщиков, без фотовспышек? Передать деньги директору, попросить: «Вы уж, пожалуйста, никому не говорите, что это я. Купите детишкам, что нужно».
Ан нет. Тогда ведь никто не узнает, какой я благородный. Тогда этот поступок, выходит, пропадёт втуне, как ненужный черновик? Для чего ж тогда он нужен-то?
У нас во дворе дворник работает. Ей уже за шестьдесят, пенсия маленькая, вот и подрабатывает. Метёт свой участок с раннего утра и до обеда, всегда молча, ни с кем не заговаривает. И я каждое утро, когда на работу рано иду, вижу одну и ту же картину. У дома, в самом незаметном месте, стоят аккуратные одноразовые тарелочки. Дворник их туда ставит и насыпает корм для бездомных кошек. Сама она в это время будто бы занята делом — метлой вокруг машет, листья сгребает. Никогда не оборачивается, не смотрит, кто идёт. А тарелочки эти каждое утро свежие, чистые, будто вчерашний ветер унёс и она новые поставила.
Вот она и есть настоящий меценат. Без камер, без постов в Инстаграме, без испанского стыда за свои «громкие заявления». Просто потому что жалко. Потому что сердце болит.
А эти… Ну что с них взять? Им главное, чтобы аудитория благословила. Похлопала. Лайк поставила. Всевышний, он, конечно, всё видит. Только вот, боюсь, в его списках «благодетелей» певицы с бриллиантами и банкиры с лоснящимися лицами стоят где-то очень невысоко. Прямо над теми братками в малиновых пиджаках.