Глава 2
Санька сидел на корме, дед грёб одним веслом, правя лодку к середине реки. Вода была тёмная, студёная, зеркальная. Туман низко стелился над водой, клочьями цепляясь за прибрежные кусты. Тайга, чёрная, нахохлившаяся, молчаливо провожала их взглядом. Санька смотрел, как меняются берега: то подойдут к воде высоченные сосны, то отступят, открыв галечную косу, то вдруг нависнет над водой глинистый яр, в котором чёрными дырами зияли ласточкины гнёзда.
Егорша изредка подавал голос, указывая на следы:
— Видишь, песок разрыт? Кабан прошёл. Ночью кормился. А вон, гляди, на том мысу, сорока стрекочет. Кого-то видит. Может лису, может росомаху.
Тайга жила своей, невидимой для городского глаза, жизнью. И Санька начинал различать эту жизнь в каждом всплеске, в каждом крике птицы, в каждом изгибе берега. Чем дальше они заплывали, тем глубже становилось молчание деда. Он не то чтобы сердился, а будто весь уходил внутрь себя, сливаясь с этим медленным движением, с этой тишиной. Санька понял, что говорить не нужно. Нужно смотреть и слушать.
К середине дня солнце поднялось высоко и пригрело совсем по-летнему. Санька скинул куртку, подставив лицо лучам. Егорша причалил к песчаной косе, чтобы размять ноги и перекусить.
— Здесь, в распадке этом, всегда ветродуй был, — сказал дед, жуя шаньгу и кивая в сторону распадка, заваленного буреломом. — Лет десять назад ветер такой прошёл, что лес стеной лёг. Страшное дело. Тайга сама себя лечит, но долго.
Они отдохнули с полчаса и поплыли дальше. Река становилась уже, берега выше. Скоро лес расступился, и показались скалы. Они были тёмно-серые, почти чёрные, поросшие редким, цепким кустарником. Река здесь делала крутой изгиб, и слышен был далёкий, нарастающий гул.
— Теснина, — коротко сказал Егорша, причаливая к левому берегу, где скалы отступали, давая место небольшой пологой террасе. — Дальше на лодке нельзя. Приехали.
Сердце у Саньки колотилось. Гул воды, вблизи оказавшийся мощным, ровным рёвом, наполнял всё вокруг. Они вытащили лодку на гальку, привязали к корявой лиственнице, и Егорша, перекинув через плечо рюкзак и взяв топор, махнул рукой:
— Пошли, покажу.
Они вышли к краю обрыва. Санька ахнул. Далеко внизу, стиснутая двумя чёрными стенами, бесновалась вода. Она не текла — она летела, кипела, вздымалась белыми гребнями, билась о камни с такой яростью, что казалось, скалы дрожат. Грохот стоял неимоверный. В теснине царил вечный полумрак, и даже туда, в эту бездну, не могло пробиться солнце.
— Видал? — крикнул Егорша, перекрывая гул. — Крепь!
Санька только кивнул, не в силах оторвать взгляда от этого первобытного, дикого зрелища. Вода, камень, сила. Чистая, нечеловеческая мощь. Ему стало немного страшно, но в то же время внутри росло какое-то странное, ликующее чувство. Он был здесь. Он это видел.
— Ну, пошли на заимку, — Егорша тронул его за плечо. — Тут недалече осталось.
Они отошли от края, и гул сразу стал тише, утонул в лесу. Тайга встретила их настороженной тишиной. Только под ногами шелестел лист да где-то далеко стучал дятел. Егорша уверенно повел внука через редкий осинник, перелез через небольшой лог, и они вышли на кедровую гриву. Кедры здесь стояли могучие, в два обхвата, и под ними было сумрачно и торжественно. Землю устилал толстый слой опавшей хвои, пружинящий под ногами.
— Шишки-то нынче есть, — заметил дед, показывая на верхушки, где темнели тяжёлые, смолистые плоды. — Белка рада.
И вдруг среди стволов мелькнул просвет. Санька увидел избушку. Она стояла на небольшой поляне, прижавшись спиной к огромному валуну, вросшему в землю. Стены были сложены из толстого, почерневшего от времени лиственничного кругляка, крыша, крытая пластами дёрна, давно поросла высокой, пожухлой травой. Маленькое окошко, затянутое вместо стекла мутным пузырём, смотрело на мир слепо и равнодушно.
— Дошли, — сказал Егорша и скинул рюкзак на траву. — Жива ещё, родимая.
Избушка была заперта на деревянную щеколду. Егорша снял её, толкнул дверь, которая отворилась с протяжным, тоскливым скрипом. Внутри пахло затхлостью, старой золой и мышами. Луч солнца, пробившись в окошко, выхватил из темноты грубо сколоченный стол, нары у стены, заваленные прелым сеном, да железную печку-буржуйку, покрытую рыжим налётом ржавчины.
— Ничего, сейчас дух выгоним, — дед прошел внутрь, открыл задвижку на печной трубе. — Саня, тащи сушняк, сколько можешь. Заночуем здесь.
Санька выскочил на улицу. Ему не терпелось исследовать всё вокруг. Пока он собирал валежник, Егорша разжёг печку. Дым повалил сначала в избу, но потом, когда тяга установилась, весело загудел в трубе. В избушке становилось теплее. Сумерки сгущались быстро. Егорша согрел чай в закопчённом чайнике, они поужинали тушёнкой с хлебом, и Санька, сидя на нарах, закутанный в спальник, слушал, как потрескивают дрова в печке и как за стеной начинает шуметь ветер.
— Деда, а ветер сильный? — спросил он, прислушиваясь к завываниям.
— Разгулялся, — ответил Егорша, раскуривая трубку. — К погоде. Завтра к вечеру, может, дождь будет, а то и снег. Хорошо, что успели.
Вой ветра становился всё громче. Тайга больше не молчала. Она гудела, стонала, раскачивала верхушки кедров. Где-то далеко с треском рухнуло сухое дерево. Санька придвинулся ближе к деду. Ему было тепло и уютно в этом маленьком, крепком срубе, посреди огромной, бушующей тайги. Он чувствовал себя под защитой. Под защитой этих стен, дедова спокойствия и той самой Крепи, что осталась за скалами. Он заснул, слушая вой ветра и бормотание деда, который всё курил и курил, глядя на огонь в печной дверце.