Представьте себе: вечер за окном красиво так темнеет, занавески колышутся от форточки, чай остывает в любимой кружке, а я — в кресле. Кресло старое, скрипучее, но до того уютное, что хоть орден ему давай. В руках — книга. Тяжёлая, с пожелтевшими страницами, пахнущая чем-то бесконечно родным. И я — счастлив.
Дурное настроение? Кризис среднего возраста? Нет. Обыкновенное человеческое любопытство затащило меня в западню. Бес в ребро, как говорится, или шило в одно место. Решил я, старый книжный червь, изменить привычкам и глянуть на любимые тексты с экрана. Ну, думаю, XXI век на дворе, технологии, графика, актёры с хорошими лицами. Должно же быть интересно.
Как же я ошибался, господа.
Эксперимент первый: Саракш, который мы потеряли
Начал я, по простоте душевной, с «Обитаемого острова». Братья Стругацкие, вещь глубокая, космическая, с пылью дальних дорог и тяжёлым дыханием тоталитаризма.
Включил. Смотрю.
Первые полчаса я сидел с улыбкой. Ну, думаю, молодцы, стараются. Имена те же, планета та же. Потом улыбка моя начала сползать куда-то набок, как плохо приклеенная этикетка. Ещё через полчаса я уже не улыбался, а пребывал в состоянии лёгкого умопомрачения.
Где, скажите на милость, та самая атмосфера обречённости и надежды, переплетённых в тугой узел? Где мучительный выбор героя? Где философия? На экране творилось что-то невероятно динамичное, шумное, с прыжками и стрельбой. Герои, как заводные игрушки, носились по декорациям, напоминающим гибрид свалки и фантастического парка аттракционов.
Это было похоже на то, как если бы вам вместо симфонического концерта включили весёлую рекламу газировки под названием «Саракш — оторвись по полной!». Связь с книгой была, как у меня с троюродным братом из Петропавловска-Камчатского: вроде родственник, а видел я его раз в жизни в трёхлетнем возрасте и ничего не помню. Имена героев и географическая локация — вот и все точки соприкосновения. А душу вынули и заменили на батарейки.
Эксперимент второй: Степченко, Вий и немножечко Гоголя
Ну, думаю, может, фантастика — не их жанр? Дай-ка возьму классику, наше, родное, народное. Гоголь. «Вий». Вещь, которая в детстве заставляла нас прятать ноги под одеяло.
Нашёл я экранизацию Олега Степченко. Посмотрел. Помолчал.
Вопрос номер один: а где, собственно, Гоголь?
Потому что то, что я увидел, напоминало скорее «Индиану Джонса» в декорациях украинского хутора, щедро сдобренного «Властелином колец». Там была какая-то карта, какие-то путешественники, какая-то политика и существа, которых Николай Васильевич, будучи человеком впечатлительным, даже в страшном сне не увидел бы — разве что после очень обильного ужина.
Создалось впечатление, что режиссёр купил на рынке старую книгу, прочитал аннотацию, вырвал пару страниц для растопки и снял своё кино про то, как он классно умеет придумывать монстров. Авторство Гоголя? Да, было что-то такое, в школе проходили. Кажется, там ещё про нос писали... Но это же неважно! Главное — действие, графика и пафосные речи.
Я сидел и чувствовал себя героем известного анекдота, который пришёл в гости на уху, а ему подали бутерброд с килькой в ведре с мутной водой. Вроде и рыба присутствует, но это... это не уха, господа.
Эксперимент третий, он же триумф воли
После Вия я хотел было выключить телевизор и выпить валерьянки. Но мазохизм во мне победил инстинкт самосохранения. Я решил добить себя окончательно. И добил.
«Преступление и наказание» Владимира Мирзоева. Достоевский. Самый что ни на есть наш, больной, нервный, петербургский.
Тут я даже не буду иронизировать. Тут хочется просто посидеть в уголочке и тихо поплакать.
Потому что Раскольников, который ходит в современной одежде и произносит текст Фёдора Михайловича, глядя в камеру так, будто сейчас начнёт читать рэп про старуху-процентщицу — это не просто вольная интерпретация. Это глумление. Это как если бы вы повесили «Мону Лизу» вверх ногами и подписали: «Авторская версия. Так смешнее».
Петербург Достоевского — это отдельный герой! Это душные колодцы дворов, облезлые стены, жёлтые обои, тоска, которая наваливается на плечи мокрым снегом. А тут... что? Картинка ради картинки, форма ради формы. Смысл? А зачем смысл? Мы же гении, мы так видим!
Философия большого надувательства
И вот сижу я в своём кресле, книгу уже не читаю, смотрю в тёмное окно и думаю: в чём же тут корень зла?
Ответ, как мне кажется, в непомерном режиссёрском самолюбии. Есть такая профессиональная болезнь: комплекс исправления действительности. Писатель, видите ли, написал гениально, но... недопонял. Не увидел тех глубинных смыслов, которые узрел я, великий истолкователь. Я сейчас возьму, поправлю классика, докручу его мысль до идеала. А то, что классик уже полтора века в пантеоне бессмертных, а я ещё только пылюсь на полке с дипломами фестивалей — это детали.
И начинается магия. Из Достоевского делают клип, из Стругацких — игру, из Гоголя — зрелище.
Но позвольте, господа хорошие! Есть же разница между «экранизацией по мотивам» и «фильмом, снятым по произведению». Если вы снимаете «по мотивам», имейте смелость сказать об этом прямо. Поставьте в титрах честное предупреждение: «Снято по отдалённым мотивам, является вольной фантазией режиссёра, которая к тексту оригинала имеет примерно такое же отношение, как шаурма к высокой французской кухне».
Но они не ставят. Потому что имя Гоголя или Достоевского — это магический крючок, на который клюёт зритель. Это гарантия внимания, денег и обсуждений.
А ведь для того, чтобы снять настоящее кино по великой книге, нужно сделать очень простую вещь. Нужно сесть в тишине, открыть её и... полюбить. Не себя в ней, а её. Прочитать внимательно, впустить в себя, прожить. Пропитаться каждой строчкой, каждым вздохом героя, каждой трещиной на мостовой того самого города.
Нужно стать не соавтором, а благодарным учеником. Скромным иллюстратором, а не дерзким переписчиком. И тогда, возможно, получится что-то, что дополнит книгу, но не исказит суть.
Потому что книга — это храм. А некоторые режиссёры заходят в него с желанием не помолиться, а поскорее переставить иконы, повесить неоновую вывеску и открыть внутри ночной клуб.
Вместо послесловия
А бывает ведь и по-другому. Смотришь, скажем, «Идиота» Куросавы — и ахаешь. Японский феодальный замок, князь Мышкин — японец с лицом святого, Настасья Филипповна в кимоно. А это — Достоевский! До слёз, до дрожи — он. Потому что режиссёр не переписывал текст, он перевёл его на другой язык, сохранив душу. Вот она, магия. А наши... наши предпочитают не переводить, а хоронить с оркестром.
Вопросы, которые останутся без ответа:
Где проходит та самая тонкая грань между творческим осмыслением и откровенным искажением? Имеет ли право режиссёр лепить из Достоевского ночной клуб? И кто даст этим художникам по рукам, чтобы они перестали «так видеть» хотя бы на время, пока работают с вечностью?
Ответов нет. Да и искать их уже боязно. А вдруг найду, а там — новая экранизация подоспела.
Пойду-ка я лучше в своё скрипучее кресло. Книжку почитаю. Ту самую, старую, с пожелтевшими страницами. Она хоть не предаст. В отличие от иных режиссёров, у неё хватило совести остаться собой.
Друзья, если вы дочитали до этого места — вы либо маньяки-книголюбы, либо просто любите пострадать вместе со мной. А значит, нам по пути!
Мой канал — это убежище для тех, у кого скрипит кресло, остывает чай и ждёт открытая книга.
Заходите на огонёк:
Что делать?
— Подписываться, чтобы я не чувствовал себя одиноким стариканом в пустой избе.
— Ставить лайки — они греют лучше, чем валерьянка и плед.
— Делиться этим текстом.
— Обсуждать в комментариях!
Если вам тоже есть что сказать в защиту книг или вы знаете экранизацию, которая не убила оригинал — милости прошу в комментарии. Устроим перекличку. Кто кого: книга или плёнка?