Нина Степановна, полная женщина с тяжелым взглядом исподлобья, последние три недели жила в состоянии ярости, которая, как кислота, разъедала ее изнутри, мешая спать по ночам думами о той, что живет напротив, через узкий двор-колодец.
Все началось в прошлом году, в июне, когда жара обрушилась на город. Вот тогда-то эта... это существо, эта, как мысленно называла ее Нина Степановна, «рыжая гадюка» из тридцать пятой квартиры, впервые вышла на свой балкон загорать. И вышла она не в парео и не в купальнике, как делают все приличные люди, если уж им так приспичило жарить свои бока, а совершенно раздетая!!! Просто вышла, разложила шезлонг и легла, задрав ноги на решетку. И солнце, проклятое летнее солнце, озаряло каждую линию ее тела, каждый изгиб.
Нина тогда в первый раз подумала: «Господи, а ведь Вадик мой скоро с работы придет, он увидит. И Петька, сын, которому десять, тоже глаза будет таращить!».
Мысль эта была настолько чудовищной, что Нина Степановна задернула тюль поплотнее и решила перетерпеть, авось соседка одумается и зайдет.
Соседка не ушла.
И вот сейчас, спустя год, история повторялась с ужасающей точностью, только на этот раз рыжая гадюка, которую, как Нина узнала от консьержки, звали дурацким именем Милана, действовала еще наглее, еще бесстыднее. Это было уже не просто испытание нервов, это была настоящая война, объявленная лично ей, Нине Степановне и устоям ее семьи.
— Ну ты посмотри на неё! — шипела Нина, стоя у кухонного окна и чуть отодвигая край занавески, — она опять там свои тряпки развесила! Срам-то какой, Господи Иисусе!
Женщина говорила это сама себе, потому что мужа, Вадика, не было дома, он был во вторую смену, а сын Петька сидел в своей комнате и делал вид, что учит уроки. Хотя Нина Степановна готова была поклясться, что он тоже косится в сторону окна А как тут не косить, если напротив, прямо перед их глазами, на аккуратном, чистеньком балконе, заставленном какими-то модными плетеными креслами, происходит настоящий балаган.
А происходило вот что: на балконе, в одних лишь крошечных трусах, похожих на две тонкие веревочки, и в расстегнутой рубашке, из-под которой виднелась грудь, стояла та самая Милана, длинноногая, худая, с копной рыжих волос, собранных в небрежный пучок на макушке, и курила. Просто курила, пуская дым в сторону улицы, и при этом еще и разговаривала по телефону, прижав трубку плечом к уху. Покачивала бедром, и смеялась, и было в этом смехе, в этом покачивании что-то такое вольное, вызывающее, от чего у Нины Степановны внутри всё закипало и требовало немедленного выхода.
На веревках, протянутых поперек балкона, уже сушилась целая коллекция: три лифчика — один черный кружевной, один телесный, совершенно прозрачный, и один ярко-розовый, спортивный, — и штук пять трусов, таких же микроскопических, как и те, что были на соседке. И все они болтались на ветру, как флаги неприличного государства, и все это видели: и пенсионеры из соседнего подъезда, которые выходили гулять с собаками, и молодые мамы с колясками, и мужики, которые курили на лестничной клетке.
— Бессовестная! — вслух сказала Нина и голос ее дрожал от праведного гнева, — ну как так можно? Ты же не одна в доме живёшь! Тут люди вокруг, дети!
Петька вышел из комнаты, налил себе стакан воды, и Нина Степановна, заметив сына боковым зрением, резко задернула тюль, сделав вид, что просто стоит у окна и смотрит на улицу. Но поздно! Петька уже всё видел, конечно, видел. И как она подглядывает, и как на том балконе голая баба стоит.
Вечером, когда Вадик вернулся с работы и, скинув ботинки в прихожей, прошел на кухню, Нина уже ждала его с ужином. На душе у нее было неспокойно, и она, как только муж сел за стол, начала, понизив голос до трагического шепота:
— Вадь, ты с работы идешь, по сторонам смотришь? Видишь, что у нас во дворе творится?
Вадик помешал суп, глядя в тарелку.
— Чего опять стряслось? — спросил он без особого интереса.
— Чего стряслось? — Нина Степановна всплеснула руками, — А то! Эта, с соседнего дома, опять на балконе белье развесила. Нижнее, понимаешь, белье. Трусы эти, лифчики... Все висит! А она сама в чем мать родила стоит курит!
Вадик, не поднимая глаз, пожал плечами.
— Ну и что? Балкон ее. Что хочет, то и вешает. Ты бы меньше в окна смотрела.
— Я смотрю?! — голос Нины сорвался на фальцет, — Я смотрю? Да это невозможно не видеть! Это же напротив! Я на кухню захожу, и вот она, красавица! Петька из своей комнаты это видит! Ты понимаешь, что у ребенка психика портится? Ему десять лет, а он на такое смотрит!
Вадик отложил ложку и недовольно посмотрел на жену.
— Нина, кончай балаган. Не портится у него никакая психика. Он в телефоне чего только не видит. Если б ты знала, что у них в чатах, ты бы на эти трусы внимания не обращала. Отстань от человека.
— От человека? — Нина Степановна аж поперхнулась воздухом, — Это ты её человеком называешь? Это же... это про.ст.итутка какая-то! Она нарочно это делает! Нарочно, чтобы бесить людей! Она же в том году всё лето голая загорала! Я всё помню! Я думала, ну ладно, угомонится, а она опять за свое!
— Ну и что ты предлагаешь? — устало спросил Вадик, берясь за ложку, — Пойти к ней и сказать: «Спрячьте, мадам, ваши булки, они мою жену нервируют»? Она ж пошлет.
— Вот пусть только попробует послать! — Нина вошла в раж, — Я к участковому пойду и заявление напишу! Пусть на неё протокол составят! За развратные действия! За... за демонстрацию!
— Чего она там демонстрирует-то? — Вадик даже усмехнулся, — Трусы? Ты в магазин зайди, там в отделе белья такое же висит. И ничего.
— В магазине — это товар! А здесь — это личное! Интимное! — Нина Степановна топнула ногой, — И потом, она голая стоит! Я сама видела! Сегодня утром она в одних трусах выходила! И сис.ьки наружу!
— Ну не видел я, — Вадик снова уткнулся в тарелку, видимо, решив, что спорить бесполезно, — и видеть не хочу. Ты бы лучше Петьке сказала, чтобы он в окно не пялился, если тебя это так волнует.
— Ах, значит, я виновата? — голос Нины зазвенел, — Я, значит, должна за своим сыном следить, чтобы он на голых тёток не смотрел, а она пусть и дальше бесстыдством занимается? Ну спасибо, Вадя, удружил. Защитник.
Она выскочила из кухни и до самого утра не разговаривала с мужем, а утром, проводив Петьку в школу и оставив Вадика досыпать перед второй сменой, она снова подошла к окну. И сердце ее упало: балкон напротив жил своей жизнью. На веревке уже висела свежая партия — какие-то разноцветные тряпочки, а сама Милана сидела в плетеном кресле, пила кофе из большой белой кружки, задрав ноги на второе кресло, и на ней были только короткие пижамные шорты и майка на тонких лямках. Но майка эта была такой легкой и просвечивающей на солнце, что казалась прозрачной.
Терпение Нины Степановны лопнуло окончательно и бесповоротно. Она оделась, натянув старые джинсы и кофту с длинным рукавом, сунула ноги в разношенные балетки и, не дожидаясь, пока у неё внутри всё перегорит само собой, вышла из квартиры. Спустилась на лифте вниз и решительным шагом направилась к соседнему подъезду. Ноги её не слушались, сердце бешено колотилось, но она шла, потому что дальше терпеть это безобразие было просто невозможно. Потому что если она не скажет этой нахалке всё в лицо, то просто лопнет от злости, как перегретый чайник.
Дверь ей открыли не сразу. Нина прождала минуты три, давя на кнопку звонка с нарастающим остервенением, и когда дверь наконец распахнулась, на пороге стояла она — Милана. Вблизи она оказалась даже моложе, чем казалась с балкона, лет двадцать пять — двадцать семь, с большими зелеными глазами и с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего.
— Чего надо? — спросила Милана, смерив Нину Степановну таким взглядом, будто та была не человеком, а тараканом, случайно заползшим на порог.
Нина Степановна набрала в грудь побольше воздуха и выпалила, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но он всё равно предательски дрожал:
— Здравствуйте. Я ваша соседка из дома напротив. Я хочу с вами поговорить по-человечески.
— Ну говорите, — Милана скрестила руки на груди и прислонилась плечом к дверному косяку, демонстрируя полное отсутствие желания приглашать гостью внутрь или вести светскую беседу.
— Я насчет вашего балкона, — начала Нина Степановна, стараясь говорить спокойно, но слова сами собой начинали звучать резко и обиженно, — Вы, пожалуйста, поймите меня правильно. У меня семья, муж, сын десяти лет. И наш балкон прямо напротив вашего. И мы всё это... видим.
— Что именно вы видите? — лениво поинтересовалась Милана, чуть приподняв одну идеальную бровь.
— Ну как что? — растерялась от такого вопроса Нина Степановна, — Вы... вы белье развешиваете. Такое... откровенное. И сами выходите на балкон... в неглиже. В одном белье. Или вообще... раздетой.
— В неглиже? — Милана усмехнулась, — Слушайте, женщина, какое интересное слово. А попроще можете? Я на своем балконе, значит у себя дома. Что хочу, то и делаю. Хочу, в трусах хожу, хочу, голая загораю. Какое ваше дело?
— Как это — какое дело? — голос Нины начал набирать высоту, — А если мой сын на вас смотрит? Ему десять лет! Он еще ребенок!
— А вы ему глаза завяжите, — хладнокровно посоветовала Милана, — Или шторы купите поплотнее. Я вас к себе в квартиру не приглашала. Я на своем балконе. Балкон — это часть моей квартиры, между прочим. Меня ваши проблемы не касаются.
— Да как ты смеешь так разговаривать? — Нина побагровела, — У тебя вообще совесть есть! Ты не одна в доме живешь! Тут люди вокруг!
— А при чем тут совесть? — Милана лениво поправила лямку майки, сползшую с плеча, — Я к вам в окна не заглядываю и не комментирую, как вы там со своим мужем ссоритесь. Я ни к кому не заглядываю, я у себя. Так что, уважаемая, идите-ка вы... знаете куда? К себе домой идите. Только занавесочку задёрните, чтоб не так в глазах рябило от моих трусов.
С этими словами Милана шагнула назад и захлопнула дверь прямо перед носом Нины. Женщина стояла перед закрытой дверью, мелко трясясь от обиды и бессильной ярости. В голове у неё пульсировала одна мысль: «Какая тварь! Какая наглая, бессовестная тварь!» Она развернулась и пошла к лифту, чувствуя себя оплеванной, униженной и при этом почему-то виноватой, будто это она пришла чудить и мешать людям жить.
Дома она сразу прошла на кухню, налила себе стакан воды, выпила залпом и подошла к окну. Милана уже была на балконе. Она стояла, облокотившись на перила, смотрела прямо на окно Нины, хотя точно не могла видеть её за тюлем, и ухмылялась. А потом, глядя в их сторону, она подняла руку и четко показала средний палец. Нина отшатнулась от окна как ошпаренная.
— Ах ты... — выдохнула она, — Ну погоди.
Дождавшись, когда Вадик проснулся и ел кухне перед работой, Нина Степановна устроила скандал. Она плакала, кричала, показывала в сторону окна, рассказывала про фак, про то, как её унизили, требовала, чтобы муж немедленно пошёл и разобрался, чтобы он как мужик приструнил эту выскочку.
Вадик молча ел, и только когда Нина уже почти захлебывалась слезами, он вдруг встал, подошел к окну, отодвинул тюль и посмотрел на балкон напротив. Там Милана в длинной футболке, которая едва прикрывала трусы, поливала цветы в горшках и что-то напевала.
— Вадь, ну посмотри! — зашептала Нина Степановна, — Ну посмотри на неё!
Вадик смотрел. Смотрел долго, минуты две, не отрываясь. Потом, не оборачиваясь, спросил:
— А чего? Она такая... ничего так.
— Чего?! — Нина почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, — Вадя, ты что сказал?
— Я говорю, ничего такая баба, — повторил Вадик, всё ещё глядя на балкон, — Стройная. Не то что некоторые... толстушки.
Нина стояла, раскрыв рот. Жизнь разделилась на «до» и «после». Муж, с которым она прожила пятнадцать лет, отец её ребенка, только что, глядя на полуголую соседку, назвал её, Нину, толстухой.
— Ты... ты что сказал? — переспросила она шепотом.
Вадик, наконец, обернулся. Лицо у него было спокойное, даже какое-то просветленное.
— А то и сказал, — ответил он, — Задолбала ты меня своей истерикой. Ходишь, ноёшь, скандалишь. А человек на балконе спокойно цветы поливает. И мне, если честно, уже всё равно, что там Петька увидит. Пусть лучше на неё смотрит, чем на мать, которая с утра до вечера орёт и белье соседское считает.
— Ты... ты за неё? — выдавила из себя Нина Степановна, — Ты её защищаешь? Ты с ней...
— Да не с ней проблема! — рявкнул Вадик, — А с твоими мозгами! Остынь уже. Не нравится — не смотри. А меня в это не впутывай, я на работу пошёл.
Он вышел из кухни, через минуту хлопнула входная дверь, и в квартире повисла тишина, которую нарушало только гулкое биение крови в висках Нины Степановны.
Она просидела возле окна до глубокой ночи. Не зажигала свет, сидела в темноте и смотрела на балкон напротив. Там давно погас свет, Милана ушла спать, и только трусы и лифчики беззвучно колыхались на ночном ветру, как немые свидетели её позора. Нина думала о том, что Вадик, кажется, впервые за много лет посмотрел на другую женщину глазами мужчины. И что виновата в этом, получается, она сама со своей вечной борьбой за моральный облик.
Нина проснулась разбитая. Вадик пришел под утро, лёг на диван в зале, не став заходить в спальню. Она слышала, как он ходит, как ложится, но не вышла. Она лежала и смотрела в потолок.
Днём, когда она, стараясь не смотреть в сторону окон, мыла посуду, в дверь позвонили. На пороге стояла женщина лет пятидесяти, которую Нина иногда видела во дворе, — полная, с крашеными в черный цвет волосами, одетая в какой-то бесформенный балахон.
— Здрасте, — сказала женщина, — Вы вчера к Милане ходили? Из тридцать пятой?
— Ну я, — осторожно ответила Нина Степановна, — А вы кто?
— Я мать её, — женщина промокнула глаза платком, — Светлана Петровна. Пустите, а? Поговорить надо.
Нина Степановна, ничего не понимая, впустила женщину в квартиру, провела на кухню, усадила. Гостья оглядела кухню, шмыгнула носом и заговорила, глотая слова:
— Я всё знаю. Милана мне звонила, смеялась, рассказывала, как соседка приходила, ругалась на трусы. А я... я плачу. Вы знаете, почему она так делает? Почему она бельё это развешивает и сама голая ходит?
— Почему? — насторожилась Нина Степановна.
— Потому что она с ума сходит, вот почему! — с надрывом выкрикнула Светлана Петровна, — У неё муж год назад ушёл к другой. Бросил её. И она вот так... дурью мается. Думает, если она себя выставит напоказ, то он увидит, вернется, или другой какой клюнет. Я ей говорю: «Милана, опомнись! На тебя с балкона люди смотрят!» А она ни в какую. У неё крыша поехала. Я никак не могу до неё достучаться. А тут вы. Пришли, поругались. А она, дура, только рада. Ей внимание нужно.
Нина слушала и чувствовала, как ее отпускает. Милана несчастная брошенка. А она, Нина, переживала из-за Петьки, который видит чужие трусы.
— И что же делать? — тихо спросила она.
— А я не знаю! — всплеснула руками Светлана Петровна, — Я уже и к психологу её тащила — не идёт. Вы уж не сердитесь на неё, Христа ради. Не со зла она, а с горя.
Они просидели на кухне часа два. Светлана Петровна рассказывала про Милану, про её мужа-козла. Нина слушала, кивала, подкладывала гостье конфеты, и в душе у неё медленно таяла глыба ненависти, уступая место жалости, смешанной с неловкостью.
Вечером, когда Вадик снова ушёл на работу, а Петька заснул, Нина Степановна долго смотрела на тёмный балкон напротив. А потом она взяла лист бумаги, ручку и, стараясь выводить буквы покрасивее, написала: «Милана, здравствуйте. Меня зовут Нина. Я вчера накричала на вас. Простите меня, пожалуйста. Я была неправа. Ваш балкон — ваше дело. Если вам нужна будет помощь или просто захочется поговорить с кем-то по-соседски, заходите. Я живу в сорок седьмой, дверь налево. С уважением, Нина».
Утром, дождавшись, когда Милана выйдет на балкон с сигаретой, Нина Степановна открыла окно и помахала листком. Милана сначала нахмурилась, потом, видимо, узнала вчерашнюю скандалистку, презрительно скривилась и хотела уйти в комнату. Но Нина Степановна крикнула:
— Постойте! Не уходите! Я не ругаться! Я записку передать хочу! Спуститесь вниз, а? Или я к вам приду?
Милана остановилась, посмотрела на неё с недоумением, пожала плечами и скрылась в квартире. Через минуту она появилась внизу, у подъезда, запахнув длинный кардиган на голое тело. Нина Степановна выбежала к ней, запыхавшись, и протянула листок.
— Прочитайте, — сказала она, — И не ругайтесь сразу. Я по-человечески.
Милана взяла листок, пробежала глазами, и лицо её дрогнуло. Она подняла на Нину Степановну глаза.
— Это вы... серьёзно? — спросила она тихо.
— Серьёзно, — ответила Нина Степановна, — Ваша мама приходила ко мне, всё рассказала. Милана, милая, ну что же вы делаете? Себя только мучаете. Давайте дружить, а? Я, если честно, тоже не сахар. На мужа ору, на сына, на весь мир. Давайте вместе орать будем?
Милана вдруг всхлипнула и, неожиданно для самой Нины, уткнулась лицом ей в плечо. Нина Степановна, опешив на секунду, обняла её, худую, трясущуюся, и погладила по рыжей макушке.
— Ну, ну, — приговаривала она, — будет, будет. Пойдём ко мне, чай пить. У меня Петька в школе, Вадька на работе. Пойдём.
С того дня всё изменилось. Милана больше не выходила на балкон голая. Бельё она вешала в ванной комнате. А иногда они с Ниной сидели вечерами на кухне, пили чай. Нина учила её готовить, а Милана рассказывала про свои обиды, про бывшего мужа, про то, как ей страшно и одиноко.
Нина слушала и думала о том, как легко было ненавидеть и как трудно понять.
Вадик, вернувшись как-то с работы и застав на кухне двух хохочущих женщин, только покачал головой и ушёл в комнату к Петьке — чинить его сломанный самокат. Теперь балкон напротив, с которого больше не торчали вызывающие флажки, казался просто балконом, а не полем боя.