Анна никак не могла привыкнуть к деревенским порядкам. Они с Иваном переехали сюда из райцентра пару месяцев назад, купив крепкий бревенчатый дом. В городе жизнь текла за стальными дверями, а здесь любой мог зайти во двор, толкнуть калитку и сунуться в сени без предупреждения — местные не считали это нарушением чужих границ.
Утро началось хлопотно, но радостно: Анна замесила тесто на блины, включила радио и только начала печь, как в прихожей скрипнули половицы. Она выглянула с кухни и вздрогнула. В дверях стоял сосед Николай — щуплый мужик лет сорока, с бегающими глазками и кривой усмешкой.
— Здорово, соседушка! — гаркнул он. — А Иван дома?
— Доброе утро. Нет, Ваня на работу уехал, на пилораму, — Анна постаралась улыбнуться вежливо, хотя вторжение её напрягло. — А что вы хотели?
Николай почесал небритый подбородок.
— Да Ванька твой на прошлой неделе стремянку у меня брал. Крышу сарая подлатать. Обещал вернуть, да запамятовал. А мне она позарез сейчас нужна.
Анна растерялась. Иван ничего не говорил про чужую стремянку, из города они привезли свою.
— Странно… Ну, давайте я посмотрю. Может, во дворе оставил.
Она накинула куртку, вышла через заднюю дверь и обошла весь двор: заглянула за сарай, проверила дровник. Никакой стремянки не было.
Вернувшись, Анна развела руками:
— Николай, нет вашей лестницы. Наверное, Ваня её в гараж запер. Вы вечером зайдите, он вернётся и отдаст.
Сосед тяжело вздохнул, словно общаясь с неразумным ребенком.
— Эх, бабы! Ничего вам доверить нельзя. Своего хозяйства не знаете. А ты звякни ему, спроси, куда засунул.
Анне не понравился этот тон, но она послушно набрала номер мужа. Гудки шли долгие. Никто не брал трубку.
— Не отвечает. Наверное, телефон где-то оставил, — виновато сказала она.
Николай, казалось, ничуть не расстроился из-за пропажи стремянки. Он вдруг шумно, по-собачьи втянул носом воздух и прикрыл глаза.
— Ух ты… Чем это у тебя так духмяно пахнет? Никак блины печёшь?
Анна кивнула.
— Да, пеку.
Сосед мгновенно сменил тактику. Кривая усмешка превратилась в широкую, заискивающую улыбку.
— Слушай, Ань, давай так: ты ему дальше дозванивайся, а я пока блинчиками угощусь. Чайком запью. А то с утра маковой росинки во рту не было.
Его глаза маслянисто блеснули, он потёр руки. Анна замерла. Ей было до одури некомфортно пускать чужого мужика в дом, когда она одна. Но в голове закрутились тревожные мысли: они новенькие. Местные бабы и так смотрят на неё, городскую фифу, с прищуром, обсуждают у магазина. Если она выставит соседа за дверь, он же всем растреплет, что новые хозяева — жадные бирюки, даже блином не угостили. А в деревне ссориться — себе дороже.
— Ну… проходите на кухню, — нерешительно сдалась она.
Николай оставил грязные сапоги на чистом коврике, прошёл на кухню и плюхнулся на стул во главе стола — на законное место Ивана. Анна торопливо поставила перед ним тарелку с горячими блинами и налила чай. Сама же отошла к окну, продолжая без конца нажимать кнопку вызова на телефоне. Иван всё не отвечал.
Николай ел жадно, скручивая блины трубочкой и макая их в сметану.
— М-м-м, хороши блины! — чавкая, нахваливал он. — Моя-то, зараза, так сроду не пекла. Ушла от меня полгода назад, представляешь? В город сбежала. А я ж мужик работящий, у Степаныча помощником тружусь! Пью только по праздникам.
Анна вежливо кивала, понимая, что тему чужих разборок лучше свернуть.
— Наверное, не сошлись характерами, — нейтрально ответила она.
Но сосед только разошёлся. Он упёрся оценивающим взглядом в Анну.
— А ты-то сама чего дома сидишь? На работу выходить думаешь или на Ванькиной шее висеть будешь?
— Я удалённо работаю, бухгалтером, — сухо отрезала Анна. Расспросы становились слишком бесцеремонными.
Николай хмыкнул, откинувшись на спинку стула и заложив руки за голову.
— Ну-ну. Ты, Аня, смотри. Деревня у нас суровая, мужики тут до чужого добра жадные. Ты городская, гладкая. Тебе покровитель нужен. Держись меня, если что — я тут всех знаю, в обиду не дам.
Анну покоробило от этого тона. Она усмехнулась, скрестив руки на груди:
— Спасибо за заботу, Николай. Но у меня муж есть. Иван меня в обиду никому не даст.
Сосед презрительно скривился.
— Ванька твой? Да он приезжий. Один в поле не воин. А я тут свой, местный.
Внезапно Николай закряхтел и потянул ворот застиранной рубашки.
— Фух, что-то у тебя жарко натоплено. Спрел совсем.
Прежде чем Анна успела сообразить, он расстегнул пуговицы, стянул рубашку и бросил её на спинку стула. Оставшись с голым торсом, он потянулся за очередным блином, сально вытирая жирные пальцы прямо о волосатую грудь.
Анна отшатнулась, чувствуя, как краска гнева заливает щёки. Её границы трещали по швам.
— Вы что делаете?! А ну оденьтесь немедленно! Вы в чужом доме!
Николай нагло ухмыльнулся, не переставая жевать:
— А чего ты раскудахталась? Жарко мне. Я же не в трусах сижу!
В этот самый напряжённый момент телефон в руке Анны жалобно пискнул — батарея разрядилась в ноль, экран погас.
— Чёрт, — прошипела она. Зарядка осталась в спальне, на комоде.
Не желая оставаться на кухне с полуголым хамом ни секунды дольше, она бросила: «Я за зарядкой», — и быстрым шагом вышла в коридор, юркнув в спальню. Она схватила белый провод с комода, развернулась, собираясь выпроводить соседа раз и навсегда… и едва не вскрикнула от неожиданности.
Николай бесшумно, как дворовый кот, пошёл за ней. Теперь он стоял в дверях спальни, перекрывая единственный выход. Он по-хозяйски, расслабленно опирался плечом на дверной косяк, скрестив на груди голые руки.
Его взгляд медленно, оценивающе прополз по широкой двуспальной кровати.
— Кровать у вас что надо… — протянул он с мерзкой хрипотцой, приоткрыв рот так, что в уголках скопилась слюна. — На такой не грех и… отдохнуть.
Затем его плотоядный, липкий взгляд переполз на фигуру Анны. Он смотрел на её грудь, на талию, и в этих глазах не было ни капли стеснения. Анну сковал животный страх. Она отчётливо поняла, что в доме никого нет, до ближайших соседей далеко, а в дверях стоит мужик, который не понимает слова «нет» и методично продавливает её защиту.
— Выйдите из спальни! Сейчас же! — крикнула она, отступая на шаг назад, к окну.
В эту самую секунду в прихожей оглушительно хлопнула тяжёлая входная дверь. Заскрипели половицы под тяжёлыми ботинками. Планировка дома была такой, что коридор шёл прямо, и открытая дверь спальни просматривалась с самого порога.
— Ань, я телефон в кабине забыл, только на проходной спохватился! — раздался густой бас Ивана.
Шаги затихли. Наступила жуткая, звенящая тишина.
Иван застыл посреди коридора. Картина, открывшаяся его глазам, была однозначной: его жена стоит у окна в спальне, бледная, прижимая руки к груди, а в дверях их интимной комнаты торчит полуголый, сально ухмыляющийся сосед.
— Я не понял! — взревел Иван.
Его лицо в секунду налилось кровью. В два огромных шага он преодолел расстояние от порога до спальни и с рычанием бросился к Николаю, на ходу занося тяжёлый, пудовый кулак.
Вся наглая прыть Николая испарилась в мгновение ока. Увидев несущегося на него разъярённого мужа, он инстинктивно вжал голову в плечи, пугливо закрыл лицо руками и тонко, по-бабьи запищал:
— Сосед! Сосед, остынь! Ты чего! Я просто на блины зашёл!
— На блины?! — голос Ивана сорвался на хрип. — В спальню?! Раздетый?!
Николай, трясясь от ужаса, совершил самое подлое, что только мог. Он трусливо ткнул дрожащим пальцем в сторону бледной Анны.
— Она сама! Она сама меня пригласила! Говорит, пойдём, покажу, как мы устроились!
Анна ахнула. У неё перехватило дыхание от такой чудовищной, откровенной лжи. Она хотела крикнуть, оправдаться, но горло сковало спазмом.
Иван замер. Его кулак, занесённый для удара, дрогнул. Он перевёл бешеный взгляд с жалкого соседа на жену, потом снова на Николая. Желваки на его скулах ходили ходуном. Было видно, каких нечеловеческих усилий ему стоило не размазать этого червя по обоям.
Он медленно опустил кулак, сжал зубы так, что они скрипнули, и прорычал:
— Вон отсюда. Вон, пока я тебя не прибил на месте.
Николаю дважды повторять не пришлось. Он боком, вжимаясь в стену, протиснулся мимо Ивана, пулей вылетел на кухню, сгрёб свою рубашку, на ходу сунул ноги в сапоги и выкатился на крыльцо, даже не закрыв за собой дверь.
В доме повисла тяжёлая тишина. Иван повернулся к жене. Грудь его тяжело вздымалась.
— Ваня, послушай, он всё врёт… — голос Анны дрожал от подступающих слёз. — Он пришёл за стремянкой, я его на кухню пустила, а он…
— Я сказал, вон! — Иван ударил кулаком по дверному косяку так, что с него посыпалась штукатурка. Он был в состоянии слепого аффекта и не слышал ничего. — Оба вон! Глаза б мои тебя не видели!
Анна всхлипнула, схватила куртку с пуфика и, не помня себя от горя и несправедливости, выбежала во двор.
Весенний воздух был промозглым, но Анна не замечала холода. Она села на деревянную лавку у бани, подтянула колени к подбородку и просидела так до самой темноты. Слёзы давно высохли. Она ждала, пока Иван остынет. В доме не горел свет, стояла пугающая тишина. Когда сумерки окончательно сгустились, она поняла: сидеть дальше бессмысленно. Набравшись смелости, Анна тихо толкнула входную дверь.
В доме пахло остывшими блинами. Пройдя на кухню, она увидела Ивана. Он сидел за столом в полутьме. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка водки и гранёный стакан. Анна знала эту его черту: он пил не для того, чтобы обозлиться. Ему нужна была эта горечь, чтобы заглушить бурю внутри и вернуть себе способность мыслить ясно. Иван смотрел в невидимую точку на полу.
Анна не стала включать свет. Она тихонько подошла, пододвинула табуретку и села рядом с ним.
— Я расскажу тебе всё, как было, — сказала она ровным голосом. — А ты послушаешь. Если после этого скажешь уйти — я соберу вещи.
Иван не пошевелился, только чуть заметно кивнул. И Анна, как на духу, выпалила всю правду без утайки. Про то, как сосед ввалился с историей про стремянку. Про её страх показаться местным негостеприимной. Про наглые разговоры о бросившей его жене. Про то, как он снял рубашку за столом, и про севший телефон, загнавший её в спальню, куда этот скользкий тип пошёл следом.
Когда Анна замолчала, в кухне было слышно только тиканье ходиков на стене. Иван медленно повернул голову, посмотрел на её бледное лицо. Он вздохнул, потёр лицо широкими ладонями, словно стирая остатки пьяного тумана, и вдруг горько усмехнулся.
— Дура ты, Анька. Городская, наивная дура.
Анна сжалась, ожидая обвинений, но тон мужа был не злым. Он был усталым.
— Я же тут с мужиками на пилораме общаюсь, — начал Иван. — Колька этот… он же известный на всю округу «ходок». У него жены сроду не было, врал он всё. Он так ко всем одиноким бабам шастает или к тем, чьи мужья в рейсах. То за лопатой зайдёт, то соли попросит, то на блины напросится, берёт измором. Ленивый, наглый трус. Умные бабы его на порог не пускают, гонят взашей. А ты его за стол усадила.
Анна опустила глаза.
— Я же не знала, Вань. Он сказал про стремянку… Кстати, ты ему её занеси завтра, а то неудобно.
Иван вдруг хлопнул ладонью по столу с досадой:
— Да не было никакой стремянки! Я к этому чудиле никогда ни за чем не подходил, мы даже не здоровались! Понимаешь? Это был просто повод зайти в дом, прощупать почву и твои границы. И чтоб духу его здесь больше не было. Увижу на пушечный выстрел у забора — ноги переломаю.
Анна шумно выдохнула. Огромный камень свалился с её груди. Муж ей верил. Он всё понял. Она придвинулась ближе и робко поцеловала его в небритую щёку. Иван обнял её за плечи, тяжело, надёжно прижав к себе.
Вроде бы Анна ни в чём не была виновата — она просто хотела быть вежливой соседкой. Но внутри всё равно свербило чувство вины за собственную слабость. В этот вечер, сидя на тёмной кухне рядом с мужем, Анна усвоила очень важный урок: быть гостеприимной и вежливой с чужими наглыми мужчинами можно только в одном случае. Когда твой муж стоит у тебя за спиной.
Конец.