Семья.

В квартире на третьем этаже жила семья.
Глеб, отец семейства, уходил на работу затемно и возвращался затемно. Он работал начальником смены на режимном предприятии, где платили неплохие деньги за абсолютно нечеловеческий график. Дома он почти не появлялся, только спал и иногда, по выходным смотрел телевизор.

Инна, его жена, уже лет пять как не работала. Сначала «ушла по состоянию здоровья», как она говорила подругам по телефону, закатывая глаза и намекая на таинственный букет болячек. Потом это вошло в привычку. Она целыми днями сидела на кухне, пила бесконечный чай с сахаром вприкуску, смотрела «Поле чудес» по маленькому телевизору, который стоял на холодильнике, и ждала, когда дочка приготовит что-нибудь вкусненькое. Жизнь Инны вращалась вокруг трех китов: еда, телевизор и ее любимый сыночек Ромочка.

Роману, этому самому Ромочке, было двадцать семь лет. Это был грузный, рыхлый мужчина с маленькими, глубоко посаженными глазками и сальным блеском на лице. Он жил по своему расписанию. Иногда вскакивал в шесть утра, натягивал дешевый костюм и уезжал. Иногда просыпался в два часа дня, выходил в трусах на кухню, молча забирал еду и уходил обратно в свою комнату, залипая в телефон. Иногда вообще не выходил из комнаты сутками, только слышалось характерное бульканье, когда он вставал ночью сходить в туалет и заодно прихватить что-то из холодильника. Работал он курьером, но нерегулярно, и еще помогал другу перепродавать китайские телефоны. Денег он приносил копейки, ровно столько, чтобы хватило на пару пачек сигарет, «задонатить» в какую-то онлайн-игрушку и иногда купить себе новую футболку. На еду для дома, на стиральный порошок, на лампочки в коридоре — на это денег у него никогда не было. Это была «мамкина забота».

И была Зоя, младшая сестра. Двадцать лет, студентка четвертого курса педагогического. Тощая, вечно злая, с темными кругами под глазами от недосыпа и хронического раздражения.
В этой квартире она была главным и единственным двигателем. Генеральная уборка, готовка, мытье посуды, стирка, глажка, походы в магазин за продуктами — все это лежало на ее плечах. Мать могла, конечно, сварить пельмени, если была в настроении, но «генералить» считала ниже своего достоинства.

В то воскресенье Зоя мыла пол на кухне. Рома, как обычно, сидел за столом. Не ел, нет. Он просто сидел, развалившись на табуретке, широко расставив колени в трениках, и чистил айфон. Одна нога его, обутая в шлепанец, была выставлена далеко вперед, загораживая проход к плите. Зоя с тряпкой в руках, стоя на коленях, доползла до этого места.

— Ром, убери ногу, — процедила она сквозь зубы.

Рома даже ухом не повел. Он сосредоточенно тер стекло, пытаясь содрать защитную пленку.

— Рома! — Зоя повысила голос. — Я кому сказала? Ногу убери, я тут мою.

Рома медленно, как удав, перевел взгляд с телефона на сестру. Посмотрел на нее сверху вниз, на ее согнутую спину, на мокрую тряпку в ее руке. В его маленьких глазках не было абсолютное безразличие. Он смотрел на сестру, как на предмет мебели. Потом он так же медленно поднял ногу сантиметров на десять от пола, давая ей возможность проползти под ней. Именно проползти, а не помыть. Подержал секунду и снова опустил.

— Рома, твою мать! — Зоя вскочила, швырнув тряпку в ведро, отчего грязная вода плеснула на линолеум. — Ты охренел совсем? Я тут горбачусь, пока ты жо.пу отсиживаешь!

— Чего ты орешь? — лениво протянул Роман, даже не взглянув на брызги. — Иди, полечись. У тебя явно ПМС или шиза.

— У меня шиза?! — голос Зои сорвался на визг. — У меня шиза, да? А ты кто? Ты паразит, трутень! Ты посмотри на себя, на кого ты похож? Лежит целый день, жрет, спит и в телефоне ковыряется!

— Я работаю между прочим, — вяло огрызнулся Роман, не отрываясь от телефона.

— Работаешь? — Зоя истерично рассмеялась. — Где ты работаешь, интересно? Ты когда последний раз деньги матери на коммуналку давал? Ты хоть раз в жизни пыль протер? Ты знаешь, куда пыль девается, или думаешь, она сама собой испаряется?

На шум из комнаты выплыла Инна. Она была в халате, с бигуди на голове и с недовольным лицом.

— Опять вы? — недовольно спросила она. — Зоя, ну что ты к нему прицепилась? Дай человеку посидеть спокойно. Он с работы пришел, устал.

— С какой работы, мама?! — Зоя повернулась к матери, готовая разорвать и ее тоже. — С какой работы?! Он просто приполз из своей комнаты, где дрых до обеда! Он не работает! Он сидит на нашей шее! На папиной шее!

— Не смей так про брата говорить! — Инна моментально взвилась, её голос стал резким. — Он мужчина, у них мозг по-другому устроен! Они не созданы для того, чтобы тряпками махать! Его дело — деньги зарабатывать, а не…

— А где деньги?! — перебила её Зоя. — Где эти деньги, мама? Покажи мне их! Ты их видела? Папа пашет как лошадь, его сутками дома нет, а этот… этот ублю.док лежит тут перед тобой, руку в штаны засунул, и ты его защищаешь!

— Замолчи, дура! — Инна шагнула к дочери, сжав кулаки. — Кто тебя такой злой вырастил? Кто тебе позволил так с матерью разговаривать? Рома, скажи ей!

Но Роме было плевать. Он уже ушел обратно в свою комнату, и оттуда доносились звуки стрельбы из компьютера. Инна осталась одна на поле боя.

— Ты просто завидуешь, — выпалила она, найдя новую тактику. — Завидуешь, что он мужик, что ему можно ничего не делать. Ты баба, твое дело дом вести. Я тебя так воспитывала?

— Ты меня воспитывала?! — Зоя расхохоталась ей в лицо. Это был нехороший, злой смех. — Ты меня вообще не воспитывала, мама! Ты всю жизнь на диване пролежала! Я сама себя воспитала, сама готовить научилась, сама за собой убирала, и за тобой, между прочим, тоже!

— Ах я тебе теперь еще и должна?! — Инна перешла на крик. — Да я тебя родила, я тебя выкормила! Я тебе жизнь дала, неблагодарная тварь! А ну, иди посуду мой, быстро! Чтобы блестело все у меня!

— На! — Зоя схватила со стола грязную тарелку, оставшуюся после Ромкиного завтрака, и швырнула её в раковину. Тарелка с грохотом раскололась пополам. — На, мой теперь сама! Я не прислуга! Надоело! Всё, с меня хватит!

Зоя вылетела из кухни. Инна осталась стоять, тяжело дыша, глядя на осколки. Потом она подошла к двери комнаты сына и постучала.

— Ромочка, ты кушать будешь? Я тебе яичницу с колбаской пожарю, а? А Зойка пусть сама потом за собой убирает, ненормальная.

Из-за двери донеслось невнятное мычание, которое можно было расценить как согласие.

В тот вечер Глеб пришел домой поздно. В квартире было тихо. В раковине на кухне сиротливо лежали осколки разбитой тарелки и грязная сковорода из-под яичницы Романа. Инна спала перед телевизором. Зоя сидела в своей маленькой комнате, обняв колени, и смотрела в темное окно. В комнате брата бубнил телевизор.

Зоя думала об универе. Еще два семестра. Всего два гребаных семестра, и она получит диплом, устроится на работу. На любую. В школу, в детский сад, в охрану, в уборщицы, куда угодно. Будет снимать комнату. Самую маленькую, самую дешевую, в самом страшном районе. Но там никто не будет орать на нее за немытую посуду. Там не будет этого жирного, наглого, вечно лежащего брата. Там мать не будет смотреть на нее как на врага народа только за то, что она устала.

Совесть грызла Зою постоянно. Грызла поедом, когда она брала у отца деньги на проездной. Грызла, когда папа давал ей на новую куртку.

Папа. Молчаливый, вечно отсутствующий, загнанный в угол папа. Он один тащил на своем горбу эту квартиру, этих людей, эту жизнь. Если Зоя уйдет, он останется с ними один на один. Она представляла эту картину: папа приходит с работы, а мама с Ромкой, как два спрута, облепили его, тянут соки, требуют еды, денег, внимания. Ей становилось физически больно. Но и оставаться здесь, медленно сходить с ума от бытового рабства и унижений, она больше не могла.

На следующий день разразился новый скандал.

Зоя решила не мыть посуду с утра, демонстративно оставив все как есть. Инна, проснувшись, зашла на кухню, поцокала языком, но ничего не сказала. Она просто налила себе кофе, взяла печенье и ушла в зал к телевизору. Рома, выползший около часа дня, обнаружил пустую кухню. Он открыл холодильник, пошарил там, ничего не нашел, кроме вчерашнего супа, который есть не захотел. Он подошел к плите, но кастрюли со вторым тоже не было.

— Мам! — заорал он из кухни. — А пожрать-то есть чего?

— Зоя, сделай брату поесть! — тут же отозвалась Инна из зала.

Зоя сидела в своей комнате в наушниках. Она слышала этот крик, но сделала вид, что не слышит.

Через минуту дверь в её комнату распахнулась. На пороге стоял Рома. В одних растянутых семейных трусах, с сальными волосами, торчащими в разные стороны.

— Ты че, оглохла? — лениво, но с угрозой спросил он. — Мать тебе говорит, сделай поесть.

Зоя медленно сняла наушники. Посмотрела на брата презрительно.

— А в чем проблема, Рома? — тихо спросила она. — Руки отсохли? Иди, сделай себе сам. Холодильник вон, плита вон. Или пальцем ткнуть, где что лежит?

— Ты че, борзая такая? — Роман сделал шаг в комнату. — Быстро на кухню, я сказал.

— Иди ты в жо.пу, Рома, — ответила Зоя и снова надела наушники.

Дальше было как в тумане. Роман подлетел к ней, сорвал наушники, схватил её за плечо и грубо развернул к себе.

— Ты кому сказала идти в жо.пу, а? Повтори!

— Убери руки, придурок! — Зоя вывернулась, отскочила к стене. — Не трогай меня!

— Рома, Рома, не трогай её, она же дура! — в дверях уже стояла Инна, всплескивая руками. — Зоя, иди, сделай, ну что тебе стоит? Ну по-хорошему же просят!

— По-хорошему? — у Зои от злости и обиды защипало в глазах. — Он меня чуть не избил, а ты говоришь «по-хорошему»? Мама, очнись! Ты видишь, что он творит?

— Ничего он не творит, — отмахнулась Инна. — Подумаешь, толкнул слегка. Не развалишься. Иди, Ромочка, иди, я сама тебе сделаю. А ты, — женщина перевела взгляд на дочь, полный такой ненависти, что Зое стало холодно, — ты радуйся, что после такого я тебя из дома не выгнала.

Роман, довольно хмыкнув, вышел из комнаты. Зоя, выпучив глаза, смотрела на мать.

— Ты чудовище, — прошептала она. — Вы оба чудовища.

— А ты дура, — отрезала Инна и вышла, оставив дверь открытой.

В этот день Зоя не выходила из комнаты до самого вечера. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и считала дни. Четыреста двадцать один день до диплома. Много, слишком много. Она не выдержит.

Вечером пришел отец. Он, как всегда, молча разулся, молча прошел на кухню. Увидел гору грязной посуды, остывшую плиту. Тяжело вздохнул, достал сковороду и начал жарить себе яйца.

Зоя вышла, села за стол напротив отца. Смотрела, как его большие, натруженные руки аккуратно разбивают яйца.

— Пап, — тихо сказала она.

Глеб поднял на неё покрасневшие глаза.

— Пап, я так больше не могу. Я устала. Я как лошадь в этом доме. А она… они… — голос её дрогнул. — Она его защищает, а на меня орет. Он меня сегодня чуть не избил, а она сказала, что я сама виновата.

Глеб перевернул яичницу, выключил газ.

— Зоя, — сказал он наконец. Голос у него был сиплый.. — Потерпи. Доучись. Я тебе помогу. А на них… не обращай внимания. Они… они как есть, так и будут. С ними бесполезно.

— А ты? — спросила Зоя, глядя ему в глаза. — Как ты с ними живешь?

Глеб не ответил. Он взял сковородку, поставил перед собой, и начал молча есть. Но Зоя заметила, как дрогнула его рука, когда он подносил вилку ко рту.

В ту ночь Зоя не спала. Она лежала и слушала, как за стеной посапывает мать, как из комнаты брата доносится приглушенный звук телевизора. Думала об отце и его молчании. О его покорности. Он тоже пленник. Только его цепь — это чувство долга. Перед женой, которая когда-то, наверное, была другой, перед сыном, который вышел каким-то бракованным.

На следующее утро Зоя встала рано. Собрала документы в рюкзак. Вышла на кухню. Инна уже сидела там, пила чай.

— Опять посуду не помыла? — вместо приветствия спросила мать.

— Нет, — спокойно ответила Зоя. — Я ухожу.

— Куда это? — насторожилась Инна.

— К подруге, на пару дней.

— А готовить кто будет? Рома завтракать захочет.

— А Рома пусть идет в жо.пу со своими завтраками, — ровным голосом произнесла Зоя, глядя матери прямо в глаза. — Вместе со своим мозгом, который по-другому устроен.

Инна поперхнулась чаем и зашлась кашлем, пытаясь выкрикнуть что-то оскорбительное вслед, но Зоя уже была в коридоре. Она надела кроссовки, схватила рюкзак и вышла, хлопнув дверью.

Она не знала, куда идет. Неважно. Главное, не видеть эту кухню, не слышать этот телевизор, не мыть полы под ногами этого жирного ублюдка. Пусть хоть пару дней она побудет человеком, а не прислугой.

Она шла по засыпанному листвой двору, вдыхала сырой осенний воздух и чувствовала, как с каждым шагом с плеч спадает тяжесть. Не навсегда, но хотя бы на время. А там видно будет. Может, она успеет найти подработку до вечера. Может, договорится с деканатом о переводе на вечернее. Может, все как-нибудь образуется. Или не образуется. Но назад, в это болото, она больше не хотела. Хватит.

Глеб в тот вечер пришел домой и застал непривычную картину. В квартире было грязно, немыто и пахло табаком из Ромкиной комнаты. Инна сидела на кухне и канючила:

— Глеб, ты скажи своей дочери, чтоб домой возвращалась. Она там гуляет неизвестно где, а у меня посуда грязная стоит второй день. У меня сердце болит за неё, волнуюсь я, а она трубку не берет.

Глеб посмотрел на полную раковину, на засаленную плиту, на жену, которая даже палец о палец не ударила, чтобы убрать за собой, и впервые за много лет почувствовал злость. Глухую, тяжелую злость.

— А ты что? — спросил он тихо, но Инна почему-то сразу замолчала. — Ты посуду помыть не пробовала? Руки у тебя не отвалятся, если тарелку за собой ополоснешь?

Инна захлопала глазами, открыла рот, но не нашлась, что ответить. Глеб развернулся и ушел в комнату, оставив её одну в наступившей тишине, нарушаемой только звуками стрельбы из комнаты сына.

На следующий день Глеб позвонил Зое. Сказал, что снимет ей квартиру, до окончания учебы. Девушка была счастлива.

Через полгода семья распалась. Оставшись вдвоем Инна с сыном начали ссориться. Рома ударил мать и она выгнала его из дома.