Анна Сергеевна поставила чайник ещё до того, как открыла глаза. Просто рука сама нашла выключатель — сколько лет уже, пятнадцать? шестнадцать? — и щёлкнула. Потом полежала немного, слушая, как за стеной просыпается Дима. Кашляет, шаркает тапочками, что-то ищет на тумбочке.
Летом в их квартире на пятом этаже всегда пахло липой. Окно кухни выходило прямо на старое дерево, и когда оно цвело, весь июль был немного мёдовым, немного сонным. Соседка с третьего — Надежда Ивановна, вечно в халате с цветочками — говорила, что от этого запаха давление скачет. Анна не спорила. Она просто открывала окно пошире.
Дима вышел на кухню уже при галстуке, но с непричёсанными волосами. Так всегда. Галстук — главное, остальное потом.
— Хлеб есть? — спросил он, не глядя.
— В хлебнице.
— Там был вчера. Я спрашиваю — сегодня есть?
Она налила ему чай. Молча. Хлеб в хлебнице был, она видела его десять минут назад, но объяснять это не стала. За шестнадцать лет она научилась отличать вопрос от разговора. Это был не разговор.
Дима хлеб нашёл. Поел стоя, над раковиной, уронил крошки, не вытер. Поцеловал её куда-то в висок, пахнув зубной пастой и галстуком. Ушёл.
Анна ещё немного постояла с кружкой у окна. Липа качалась. Во дворе старик Петрович уже вывел свою собаку — рыжую, толстую, с виноватыми глазами. Собаку звали Буся, и она каждое утро делала вид, что гуляет, а сама просто нюхала один и тот же куст возле гаражей и смотрела на Петровича с выражением: ну и зачем мы вышли?
Анна работала в библиотеке. Не в центральной, а в той, что в старом районе, где ещё стояли двухэтажные дома военной постройки и асфальт на тротуарах был приподнят корнями старых тополей. Туда приходили бабушки за детективами, иногда студенты за учебниками, которых не было, иногда — дети с мамами, которые хотели записать ребёнка «для культуры».
Коллега Маша — двадцать восемь лет, крашеные рыжие волосы, всегда с термосом — говорила, что в библиотеке работают только те, кто смирился. Анна смеялась. Маша имела в виду себя, конечно. Сама она не смирилась ни с чем, просто выбрала место, где никто не торопит.
В тот вторник, в начале июля, когда уже вовсю цвела липа и воздух на улице был густой и сладкий, к ним зашёл мужчина. Лет сорок пять, в светлой рубашке, с очками на лбу. Спросил, есть ли Трифонов.
— «Дом на набережной»? — уточнила Анна.
— Вообще что-нибудь. Я давно не читал. Хочу вспомнить — зачем читал.
Она посмотрела на него. Он сказал это без иронии, совершенно серьёзно.
— Тогда начните с «Обмена», — сказала она. — Маленькая повесть. Но если попадёт — засосёт.
Он взял. Ушёл. Маша сделала вид, что не слышала разговора, хотя слышала всё — библиотека маленькая, акустика, как в колодце.
— Симпатичный, — сказала Маша.
— Маш, — сказала Анна.
— Что «Маш»? Я просто говорю.
Анна пошла расставлять книги. Это была её любимая часть работы — когда тихо, никого нет, и ты идёшь вдоль стеллажей и ставишь каждую книгу на место. Что-то в этом было правильное. Каждая — своя полка. Каждая — знает, где стоит.
Он пришёл через три дня. Принёс «Обмен», взял «Другую жизнь». Сказал, что Трифонов — это больно. Анна согласилась.
— Вы отсюда? — спросил он.
— Всю жизнь, — ответила она.
— А я переехал два года назад. Из Екатеринбурга. Жена умерла, дочь здесь живёт. Вот и переехал.
Она не знала, что на это говорят. Сказала: — Хорошо, что дочь рядом.
Он кивнул. Немного неловко, как будто и сам не был уверен, хорошо ли.
Звали его Павел. Он это сказал на четвёртый визит, просто представился — будто они только что познакомились. Анна назвала себя в ответ. Потом они ещё минут двадцать говорили про Астафьева, которого он взял сам, без рекомендаций, и который его, по его словам, «вогнал в землю».
— Это нормально, — сказала Анна. — Астафьев так и работает.
После его ухода Маша налила себе чай из термоса и сказала: — Он приходит не за книгами.
— Маш.
— Что «Маш»?
Анна ничего не ответила. Но вечером, когда шла домой через парк с облупившимися скамейками и гравийными дорожками, она думала не о Диме и не об ужине. Она думала, что давно — очень давно — с ней не разговаривали про книги. Так, как будто книга — это не культура и не досуг, а что-то вроде необходимости.
Дома Дима смотрел футбол. На кухне стоял запах котлет — значит, он сам что-то поел, разогрел полуфабрикаты из морозилки. Это было неплохо, это было даже хорошо, что он поел. Анна сварила себе суп. Они посидели вечером в одной квартире, в разных комнатах, каждый со своим — и это тоже было нормально, это давно уже стало нормой.
Ночью она лежала и слушала, как Дима дышит. Ровно, глубоко. Он всегда засыпал легко. А она лежала и думала, что не злится. Вот что странно — она совсем не злилась. Просто была какая-то тихая пустота рядом с ним, и она уже настолько привыкла к этой пустоте, что перестала её замечать. Только иногда.
Павел позвонил в библиотеку в пятницу. Библиотечный номер, всё официально. Сказал, что хотел бы узнать, есть ли у них Газданов. Анна сказала, что есть «Вечер у Клэр». Он помолчал и сказал: — А вы не могли бы отложить?
— Могла бы.
— Спасибо, Анна Сергеевна.
Голос у него был обычный. Но она почему-то ещё секунд десять держала трубку после того, как он повесил.
Маша всё видела. Маша всё понимала. Маша ничего не говорила — только смотрела с этой своей хитрой, немного сочувственной улыбкой, которая означала: я тебя не осуждаю, но я всё вижу.
Они встретились вне библиотеки случайно. Анна шла с рынка в субботу — купила клубнику, зелень, какой-то сыр, который продавала женщина с Кавказа в цветастом платке. Рынок работал по выходным на площади возле старого кинотеатра, там всегда был шум, запах укропа и жареных пирожков, и Анна ходила туда не потому что нужно, а потому что там было живо. Павел стоял у прилавка с мёдом и разговаривал с продавцом — пожилым мужчиной в соломенной шляпе.
Они оба увидели друг друга. Немного растерялись. Потом пошли пить кофе — просто потому что рядом была кофейня, просто потому что было логично, просто потому что оба не хотели вот так и разойтись.
Кофейня была маленькая, три столика, подоконники с геранью. Кофе там варили хорошо. За окном проходили люди с рынка, ехал велосипедист с авоськой, кто-то окликал кого-то через дорогу.
— Расскажите про город, — попросил Павел. — Вы же тут всю жизнь.
И она рассказывала. Про то, что вот этот кинотеатр раньше был настоящим кинотеатром — там показывали «Титаник», и она стояла в очереди три часа в девятом классе. Про то, что улица Советская раньше называлась Пролетарской, а до этого — вообще Дворянской, и каждое переименование что-то стирало, но что-то и оставалось. Про парк, в котором когда-то был фонтан, а теперь просто яма, огороженная сеткой.
Павел слушал внимательно. По-настоящему внимательно, не вежливо.
— Вы любите этот город? — спросил он.
Она подумала.
— Не знаю. Он — мой. Это, наверное, другое.
Домой она шла медленно. Клубника в пакете грелась, и от неё шёл запах — сладкий, летний, немного терпкий. Во дворе соседского дома кто-то жарил шашлык, дым стелился низко, и дети кричали что-то своё, детское, непонятное взрослым.
Она думала о том, что ничего не случилось. Просто кофе. Просто разговор. Но что-то всё равно изменилось — или, точнее, что-то стало заметно, чего раньше она не замечала. Что ей хочется разговаривать. Что ей хочется, чтобы её слушали. Что она, оказывается, ещё есть — не просто жена, не просто библиотекарь, не просто женщина, которая открывает окно, чтобы пахло липой.
Дима в тот вечер был в хорошем настроении. Рассказывал что-то про работу, про коллегу Серёгу, который опять облажался с отчётом. Анна слушала, кивала, подкладывала ему клубнику. Он ел, смеялся. Был живым, тёплым, своим.
И она тоже смеялась. По-настоящему, не из вежливости.
Может, подумала она, всё не так плохо. Может, просто усталость. Просто лето, просто жара, просто захотелось чего-то другого — это ведь бывает, это нормально.
С Павлом они виделись ещё несколько раз. В библиотеке. Один раз снова выпили кофе — он был после врача, она как раз шла на обед. Говорили про дочь его — она ждала ребёнка, первого. Он говорил об этом с такой осторожной радостью, как будто боялся сглазить.
— Вы будете дедушкой, — сказала Анна.
— Буду, — согласился он. И улыбнулся — немного удивлённо, будто сам ещё привыкал к этой мысли.
Они не целовались. Ничего не было. Но было что-то — назвать это сложно. Тепло, что ли. Ощущение, что тебя видят. Не твою готовку, не твою работу, не твою роль в чьей-то жизни — а тебя.
В конце июля Павел сказал, что уезжает на месяц — дочь родила раньше срока, всё хорошо, но он хочет быть рядом. Они стояли у выхода из библиотеки, на улице было уже по-вечернему тихо, и где-то далеко кричала компания молодых.
— Мальчик или девочка? — спросила Анна.
— Девочка. Соня.
— Хорошее имя.
— Да, — сказал он. — Жена хотела, чтобы если девочка — то Соня. Я не стал спорить с дочерью.
Они постояли ещё немного. Потом попрощались — просто, по-человечески, без лишнего.
Анна пошла домой. Липа уже почти отцвела — только запах ещё держался, стал тише, нежнее. Во дворе Петрович сидел на лавочке один, без Буси. Буся, он говорил на прошлой неделе, заболела. Анна хотела спросить, как она, но он смотрел в сторону, в никуда, и она просто кивнула ему и прошла мимо.
Дома Дима что-то чинил на балконе — гремел инструментами, ругался тихо и беззлобно. Анна поставила чайник. Нарезала хлеб. Позвала его ужинать.
Он пришёл — с перепачканными руками, довольный собой.
— Починил, — сказал он. — Петля на двери. Три года скрипела.
— Три года, — повторила она.
— Ну да. Всё руки не доходили.
Она налила ему чай. Он сел. Они поели. Говорили ни о чём — о соседях, о том, что надо съездить к его матери, о том, что август будет жаркий, синоптики обещают.
Потом сидели на балконе. Было тихо. Где-то внизу смеялись дети, последние — скоро загонят спать. Горели окна в доме напротив: в одном мелькал синий свет телевизора, в другом кто-то ходил туда-сюда, в третьем просто горела лампа, и было видно только потолок и угол какой-то картины на стене.
— Хорошо, — сказал Дима.
Она не спросила — что хорошо. Просто согласилась.
— Хорошо.
Липа внизу стояла тёмная, почти невидимая, но запах ещё был — слабый, далёкий, как воспоминание о чём-то, что было совсем недавно.
Анна думала: жизнь — она вот такая. Не плохая и не хорошая. Просто — жизнь. С чаем и петлёй на балконной двери. С книгами и разговорами, которые ни к чему не привели — и, может, правильно, что не привели. С мужем, который три года не мог починить скрипящую дверь, а сегодня починил. С запахом липы, который уходит, но каждый год возвращается.
Буся, кстати, выздоровела. Анна увидела её через неделю — снова у куста возле гаражей, снова с виноватыми глазами, снова под присмотром Петровича в его неизменной кепке.
И вот что странно — это почему-то обрадовало её сильнее всего остального.
Маша потом спросила — просто так, между делом: — Тот мужчина с Трифоновым больше не приходит?
— Уехал, — сказала Анна. — Внучка родилась.
— А, — сказала Маша. И всё.
Они продолжали работать. Расставляли книги, принимали читателей, пили кофе из термоса. В библиотеку вернулась бабушка, которая летом ездила к дочери в Краснодар, и взяла сразу три детектива. Пришли двое первоклассников с мамами — записываться. Дети смотрели на стеллажи с таким выражением, как будто попали в какое-то важное место. Может, так и есть.
В сентябре Павел вернулся. Зашёл — спокойно, без особых предисловий. Взял Газданова, который Анна так и держала отложенным. Сказал, что Соня уже улыбается.
— В сорок дней улыбаться — рано, — заметила Маша из-за стеллажа.
— Она умная, — сказал Павел серьёзно.
Они все трое засмеялись. Библиотека — маленькая, акустика как в колодце — наполнилась на секунду этим смехом и снова стала тихой.
Анна проводила его до двери. Они стояли на пороге — сентябрь был тёплым, почти летним, листья ещё держались.
— Спасибо вам, — сказал он.
— За что? — удивилась она.
Он немного подумал.
— За Трифонова. За кофе. За город.
Она смотрела, как он идёт по тротуару — чуть сутулясь, руки в карманах, очки на лбу. Потом зашла внутрь.
Маша молчала. Это была хорошая тишина.
За окном желтел клён. Где-то вдалеке кричали дети на школьном дворе — перемена. Анна взяла следующую книгу с тележки и пошла ставить её на место. Каждая — своя полка. Каждая знает, где стоит.
Жить, в общем, можно. Даже хочется — если по-честному.