Вчера я видел, как баба Зина запихивает в печку скрученные газеты. Целую стопку "Районных вестей" за три года. Она скручивает их в тугие рулоны, перевязывает бечёвкой и кидает в топку. Горят минут пятнадцать. Потом нужно новую порцию.
Ей восемьдесят три года. Она живёт одна. Дров нет с ноября.
– Зин, ты чего делаешь? – спросил я.
– А чего мне делать, Коленька? Замерзать?
Я стоял и смотрел, как она, сгорбленная, с трясущимися руками, пытается поджечь эту бумажную конструкцию. Спички ломались. Руки не слушались. Но она упрямо чиркала, чиркала, чиркала.
И я понял – это не временное решение. Это её жизнь. Последние три месяца она так и живёт. Газеты, картонные коробки, старые журналы. Всё, что горит.
Потому что дрова возить некому.
***
Меня зовут Николай. Мне пятьдесят семь лет. Я вернулся в родную деревню Сосновку четыре года назад, после того как жена умерла от рака, а дети разъехались кто куда. В городе держаться стало не за что. Квартиру продал, купил здесь дом за триста тысяч – и остался.
Думал – буду доживать спокойно. Огород, рыбалка, тишина.
Не вышло.
Потому что в Сосновке осталось двадцать три человека. Из них восемнадцать – старше семидесяти. Трое – старше восьмидесяти пяти. И все они – мои соседи.
Все они зимой топят печи.
Все они не могут сами заготовить дрова.
И никто им не помогает.
***
Раньше в деревне жило четыреста человек. Была школа, медпункт, клуб, магазин. Был колхоз "Рассвет", потом – фермерское хозяйство, потом – ничего.
Молодые уехали в девяностых. Кто в город, кто в Москву, кто за границу. Остались старики – те, кому некуда было ехать, и те, кто не захотел.
Моя мать тоже осталась. Умерла в две тысячи девятнадцатом, за год до пандемии. Успела. А её соседки – нет. Они до сих пор здесь. Доживают.
Магазин закрылся в две тысячи пятнадцатом. Теперь автолавка приезжает раз в неделю, по четвергам. Если приезжает. Зимой дорогу заметает – и всё, сидите без хлеба.
Медпункт закрылся в две тысячи двенадцатом. Фельдшер умер, нового не прислали. Скорая из района едет два часа. Если едет. Иногда говорят – дороги нет, ждите.
Газа нет. Водопровода нет. Канализации нет. Электричество есть, но зимой постоянно отключают – провода обрываются от ветра, чинят неделями.
А отопление – печное.
Печь нужно топить. Для этого нужны дрова. Много дров. На зиму – минимум пять кубов на один дом. Лучше – семь.
Куб дров стоит три тысячи рублей. Плюс доставка – ещё две тысячи. Плюс разгрузка и колка – ещё полторы.
Итого: тридцать-сорок тысяч на зиму. Минимум.
Пенсия бабы Зины – четырнадцать тысяч рублей.
Вот и считайте.
***
– Коля, а ты не мог бы мне дровишек подвезти?
Это Пётр Иванович, восемьдесят один год. Бывший тракторист, Герой Социалистического Труда. Орден до сих пор хранит в шкатулке.
Он спрашивает так, будто просит одолжить соль. Стесняется. Мнётся. Смотрит в пол.
– Иваныч, у меня машины нет.
– А... ну да. Я забыл.
Он уходит. Шаркает по снегу. Сгорбленный, в старом тулупе, в валенках с заплатками.
У меня правда нет машины. Была – сломалась. Чинить дорого, денег нет.
Но даже если бы была – где я возьму дрова? Лес кругом, а пилить нельзя. Запрещено. Надо разрешение. Разрешение – в районе. До района – сорок километров. Автобус ходит три раза в неделю. Разрешение делают месяц. Стоит две тысячи рублей.
А потом ещё надо этот лес спилить, распилить, привезти, расколоть, уложить. Это работа на неделю. Для здорового мужика.
Пётр Иванович – не здоровый мужик. Он еле ходит. У него диабет, гипертония и катаракта на оба глаза.
Он не может сам заготовить дрова. И купить не может. И попросить некого.
Потому что все в деревне – такие же, как он.
***
Я попробовал решить проблему системно.
В ноябре пошёл в администрацию сельского поселения. Это в посёлке Берёзовка, пятнадцать километров от нас. Там сидит глава – Надежда Сергеевна, женщина лет сорока пяти, усталая и раздражённая.
– Что вам? – спросила она, не поднимая глаз от компьютера.
– Старики в Сосновке замерзают. Дров нет. Нужна помощь.
Она посмотрела на меня.
– Какая помощь?
– Организовать доставку дров. Или хотя бы компенсацию на топливо.
– Компенсация есть. Пусть подают заявления.
– Какая компенсация?
Она порылась в бумагах.
– Вот. Компенсация расходов на твёрдое топливо для пенсионеров. Тысяча двести рублей в год.
Тысяча двести рублей. В год. При стоимости дров тридцать тысяч.
– Это издевательство? – спросил я.
Она пожала плечами.
– Это закон. Федеральная программа. Мы не устанавливаем размер.
– А увеличить нельзя?
– За чей счёт? Бюджет поселения – ноль. Мы дотационные. Денег нет.
– А обратиться в область?
– Обращались. Говорят – нецелевое использование средств. Есть программа – выполняйте. Хотите больше – ищите спонсоров.
Я встал.
– То есть старики будут замерзать, а вы будете сидеть и разводить руками?
Она тоже встала. Покраснела.
– А вы что хотите? Чтобы я лично им дрова возила? У меня двадцать три деревни на участке! В каждой – такие же старики! Я что, волшебница?
– Вы – власть.
– Я – чиновник низшего звена с зарплатой двадцать пять тысяч! Я сама еле выживаю!
Мы стояли и смотрели друг на друга. Два человека, которые понимают проблему. И ничего не могут сделать.
– Ладно, – сказал я. – Спасибо за информацию.
И ушёл.
***
Вечером того же дня я сидел у бабы Нюры. Ей семьдесят девять, она ещё крепкая. Муж умер десять лет назад, дети в Москве, звонят раз в месяц.
Мы пили чай. В доме было холодно – градусов пятнадцать. Печь еле теплилась.
– Нюра, а ты чем топишь?
– Да чем придётся, Коленька. Доски от старого сарая распилила. Хватило до Нового года. Потом забор разобрала. Тоже ничего, сухой был. А сейчас вот – не знаю.
Она показала на угол комнаты. Там лежала стопка старых книг. Собрания сочинений. Пушкин, Толстой, Чехов.
– Мама ещё собирала, – сказала баба Нюра. – Тридцать лет на полке стояли. А теперь вот – пригодились.
Она говорила это спокойно. Без слёз, без истерики. Просто констатировала факт.
Книги. Она топит печь книгами.
– Нюра, а дети? Они не могут помочь?
Она помолчала.
– Могут. Но не хотят. Говорят – продавай дом, переезжай к нам. А я не хочу. Я здесь родилась. Здесь прожила. Здесь и помру.
– А если они денег пришлют? На дрова?
– Присылали. В прошлом году. Двадцать тысяч. Я купила уголь – его на дольше хватает. Но в этом году не прислали. Говорят – кризис, денег нет.
Кризис. Денег нет.
У её сына – квартира в Москве за пятнадцать миллионов. У дочери – машина за два миллиона. А у матери – нет тридцати тысяч на дрова.
Я не осуждаю. Я просто фиксирую.
Вот так мы живём.
***
В декабре ударили морозы. Минус двадцать семь. Для нашей полосы – редкость. Обычно минус пятнадцать-двадцать, не больше.
В первую же ночь замёрз дед Митрофан.
Ему было восемьдесят семь. Он жил один, в доме на краю деревни. Дети умерли раньше него – сын от водки, дочь от сердца. Внуки были, но далеко и давно.
Он топил печь торфом. Собирал сам, летом, на болоте за лесом. Таскал по чуть-чуть, сушил на чердаке. Хватало на ползимы.
В этом году не хватило.
Его нашли соседи через три дня. Он сидел в кресле, укрытый всеми одеялами, какие были в доме. Печь была холодная. Температура в доме – минус восемь.
Медэксперт написал: смерть от переохлаждения.
Полиция приехала, составила протокол, уехала. Никакого дела не завели. Кого судить? За что? Старик сам не заготовил дрова. Сам не попросил помощи. Сам умер.
На похороны пришло семь человек. Все – соседи. Все – старики.
Я копал могилу вместе с Петром Ивановичем и ещё одним мужиком из соседней деревни. Земля была мёрзлая. Мы долбили её ломами три часа.
Когда закопали, баба Зина сказала:
– Митрофанушка первый. Но не последний. Зима длинная.
Никто ей не возразил.
***
После похорон я написал в область.
Письмо на имя губернатора. Подробно описал ситуацию. Двадцать три человека, восемнадцать из них – нетрудоспособные пенсионеры. Нет дров, нет угля, нет денег на топливо. Один человек уже умер. Другие – на грани.
Ответ пришёл через три недели.
"Уважаемый Николай Петрович! Ваше обращение рассмотрено. Сообщаем, что в соответствии с Федеральным законом №178-ФЗ 'О государственной социальной помощи' граждане, находящиеся в трудной жизненной ситуации, имеют право на получение материальной помощи. Рекомендуем обратиться в органы социальной защиты населения по месту жительства для оформления соответствующих выплат. С уважением, начальник отдела по работе с обращениями граждан А.В. Сидорова".
Органы социальной защиты – это в районе. Сорок километров. Автобус три раза в неделю. Восьмидесятилетние старики должны ехать туда, собирать справки, заполнять заявления, ждать месяцами.
А зима – сейчас.
Я позвонил в эти органы социальной защиты. Там сказали – материальная помощь положена, пять тысяч рублей единовременно. Но нужно личное присутствие. Или нотариальная доверенность.
Нотариус – в районе. Выезд на дом – три тысячи рублей.
То есть чтобы получить пять тысяч помощи, нужно потратить три тысячи на нотариуса. И ещё как-то добраться до соцзащиты.
Система работает идеально.
***
Я пошёл другим путём.
Написал в местную газету. Ту самую, "Районные вести", которую баба Зина сжигала в печке.
Журналистка приехала через неделю. Молодая девушка, лет двадцати пяти, с фотоаппаратом и диктофоном.
Она ходила по домам, фотографировала, записывала. Бабки рассказывали ей про дрова, про холод, про смерть деда Митрофана. Она кивала, охала, сочувствовала.
Статья вышла через две недели. На третьей полосе, между объявлениями о продаже коз и некрологами.
"Жители деревни Сосновка испытывают трудности с отоплением. По словам местных жителей, стоимость дров превышает возможности пенсионеров. Администрация сельского поселения принимает меры по решению проблемы".
Всё. Триста слов. Никакого резонанса.
Я позвонил журналистке.
– А где продолжение? Вы же обещали серию материалов.
– Редактор вырезал, – сказала она виновато. – Говорит – слишком негативно. Портит имидж района.
– Имидж? Люди замерзают!
– Я понимаю. Но я человек подневольный. Меня уволят.
Она была права. Её бы уволили. В райцентре работы нет. Газета – единственное место для журналиста.
Я не стал на неё давить.
***
В январе умерла баба Шура.
Ей было восемьдесят один. Она жила в доме напротив бабы Зины. Дети – в Питере, звонили раз в полгода.
Она не замёрзла. Она угорела.
Топила печь чем попало – тряпками, пластиком, какими-то досками с краской. Тяга была плохая – дымоход давно не чистили, некому. Угарный газ пошёл в дом.
Нашли её утром. Печь ещё тлела.
Дети приехали на похороны. Красивые, ухоженные, в дорогих пуховиках. Сын – бизнесмен. Дочь – врач.
После похорон они пришли ко мне.
– Вы Николай? – спросил сын. – Это вы писали про дрова?
– Я.
– Почему вы нам не позвонили? Мы бы маме помогли.
Я молчал.
– Мы не знали, что у неё проблемы. Она не говорила. Всегда отвечала – всё хорошо, не беспокойтесь.
– А вы спрашивали?
Он замолчал.
– Мы... мы заняты были. Работа, дети, ипотека. Вы же понимаете.
Я понимаю. Ипотека. Дети. Работа.
А мать топила печь тряпками и угорела.
– Мы хотим помочь, – сказала дочь. – Остальным старикам. Можем денег дать. На дрова.
Я посмотрел на неё.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Мама бы этого хотела. Сколько нужно?
Я посчитал в уме. Семнадцать домов, которые ещё отапливаются. По тридцать тысяч на каждый. Полмиллиона рублей.
– Тысяч пятьсот. На всю деревню. До конца зимы.
Они переглянулись.
– Мы можем дать сто, – сказал сын. – Больше сейчас не получится.
Сто тысяч. На семнадцать домов. По шесть тысяч на каждый. Два куба дров.
Это месяц тепла. Может, полтора. А зима – ещё два с половиной.
Но я взял.
Потому что сто тысяч – лучше, чем ничего.
***
Дрова я заказал в тот же день. Нашёл мужика с трактором, который согласился привезти за полцены. Тридцать четыре куба – по кубу на каждый дом.
Развозили три дня. Мужик возил, я разгружал. Старики смотрели, плакали, благодарили.
– Коленька, дай бог тебе здоровья!
– Спасибо, сынок!
– Храни тебя Господь!
Я не говорил им, откуда деньги. Не говорил, что это дети бабы Шуры дали – той самой, которая угорела. Зачем? Им и так тяжело.
Дров хватило до середины февраля. А потом – снова пусто.
И снова бабки скручивают газеты.
И снова я хожу по домам и думаю – кто следующий?
***
В марте я написал в федеральные СМИ.
Три больших телеканала, пять интернет-изданий, две радиостанции.
Ответил один канал. Региональный корреспондент позвонил, расспросил, пообещал приехать.
Не приехал.
Через неделю позвонил снова.
– Николай, извините. Тема не пошла. Редакция сказала – слишком локально. Нет общественного интереса.
– Общественного интереса? Люди умирают!
– Понимаю. Но это... ну, вы понимаете. Старики в деревне. Это не новость. Это... обыденность.
Обыденность.
Люди замерзают в двадцать первом веке в двухстах километрах от Москвы – и это обыденность.
Я положил трубку.
***
Тогда я пошёл в интернет.
Создал группу в социальных сетях. "Сосновка. SOS. Старики замерзают". Выложил фотографии, видео, истории. Описал всё – и про дрова, и про смерти, и про чиновников.
Первую неделю – тишина. Пять подписчиков. Все – местные.
Потом кто-то репостнул. Потом ещё кто-то. Потом – пошло.
За месяц – десять тысяч подписчиков. Комментарии, репосты, сочувствие. Люди писали – "держитесь!", "как помочь?", "куда перевести деньги?".
Я открыл сбор. Честно написал – нужно пятьсот тысяч на дрова до конца зимы и на следующую осень.
За две недели собрали семьсот.
Семьсот тысяч рублей. От незнакомых людей. Со всей страны.
Я плакал, когда смотрел на эти цифры. Не от радости – от стыда. Потому что незнакомые люди из Владивостока и Калининграда помогали нашим старикам больше, чем родное государство.
***
Но тут началось другое.
Сначала позвонили из администрации.
– Николай Петрович, это Надежда Сергеевна. Что вы там пишете в интернете?
– Правду.
– Какую правду? Вы порочите честь района! Вы пишете, что мы бросили стариков!
– А разве нет?
– Мы не бросили! Мы работаем! Компенсации выплачиваются!
– Тысяча двести рублей в год.
– Это федеральная программа! Мы не устанавливаем размер!
– Тогда чего вы от меня хотите?
Она помолчала.
– Уберите посты. Или хотя бы смягчите формулировки. Напишите, что администрация принимает меры.
– Какие меры?
– Мы... мы сейчас работаем над этим. Готовим обращение в область.
– Готовьте. Когда будут результаты – напишу.
Она бросила трубку.
***
Потом позвонили из полиции.
– Гражданин Соколов? Это участковый Петров. Вы в курсе, что на вас поступила жалоба?
– Какая жалоба? От кого?
– От администрации сельского поселения. Они обвиняют вас в распространении заведомо ложной информации.
– Ложной? Что именно ложного я написал?
– Ну... там написано, что вы преувеличиваете проблему. Что не всё так плохо, как вы описываете.
– Двое человек умерли. Это преувеличение?
Участковый кашлянул.
– Николай Петрович, я вас по-человечески прошу. Не нарывайтесь. Они могут дело возбудить. Дискредитация органов власти – статья реальная.
– Я написал правду. Пусть возбуждают.
Он вздохнул.
– Ваше дело. Я предупредил.
Дело не возбудили. Видимо, побоялись огласки. Но звоночек был понятен.
***
А потом приехало телевидение.
Не то, которое я звал. Другое. Федеральный канал, большая съёмочная группа, красивая ведущая.
Они снимали три дня. Ходили по домам, снимали бабок, снимали печи, снимали газеты. Брали интервью.
– Расскажите, как вы справляетесь?
– Как-как... Выживаем помаленьку.
– А государство помогает?
– Помогает, помогает. Компенсацию платят.
Бабки врали на камеру. Боялись. Думали, что если скажут правду – будет хуже.
Меня снимали последним.
– Николай, вы организовали сбор денег. Почему вы не доверяете государству?
– Я доверяю. Но государство не справляется.
– Что вы имеете в виду?
– Компенсация – тысяча двести рублей в год. Дрова стоят тридцать тысяч. Старики не могут сами заготовить. Возить некому. Покупать не на что.
Ведущая кивала.
– Но ведь есть социальные службы? Волонтёры?
– Социальные службы – в районе. Волонтёров нет. Мы – одни.
– А дети стариков? Они не помогают?
– Некоторые помогают. Большинство – нет. У них своя жизнь.
– То есть это проблема семей, а не государства?
Я понял, куда она ведёт.
– Это проблема всех. И семей, и государства, и общества. Мы все бросили этих людей. Они строили страну, работали всю жизнь, вырастили детей – а теперь замерзают в своих домах. И всем плевать.
Ведущая улыбнулась.
– Спасибо за интервью.
***
Сюжет вышел через неделю.
Я смотрел его в доме бабы Зины, на её старом телевизоре.
Сюжет был красивый. Заснеженная деревня, милые старушки, уютные печки. Ведущая рассказывала о "трудностях сельской жизни" и "важности семейных ценностей".
Про смерти – ни слова. Про газеты в печи – ни слова. Про компенсацию в тысячу двести рублей – ни слова.
Зато был комментарий главы администрации:
– Мы делаем всё возможное для поддержки наших пенсионеров. Выплачиваются компенсации, работают социальные службы. Ситуация под контролем.
И комментарий какого-то эксперта из Москвы:
– Проблема отопления в сельской местности – это прежде всего вопрос ответственности детей. Если дети заботятся о родителях, проблем не возникает.
Баба Зина смотрела на экран молча. Потом сказала:
– Красиво врут.
Я выключил телевизор.
***
После сюжета пошла волна.
Одни – ругали меня. "Нытик! Попрошайка! Сам небось деньги присваивает!"
Другие – защищали. "Герой! Единственный, кто не молчит!"
Третьи – писали гадости про стариков. "Сами виноваты! Надо было копить! Надо было переезжать! Не хотят – пусть мёрзнут!"
Я читал эти комментарии и думал – откуда столько злобы? Откуда столько равнодушия? Откуда эта убеждённость, что восьмидесятилетние люди "сами виноваты" в том, что у них нет денег на дрова?
Они работали с четырнадцати лет. Они строили заводы, колхозы, школы. Они пережили войну, голод, разруху. Они вырастили детей, которые теперь живут в Москве и Питере.
И вот – итог. Они сидят в холодных домах и сжигают газеты. А интернет-комментаторы объясняют им, что они сами виноваты.
Я закрыл комментарии.
***
Весна пришла в апреле. Поздняя, холодная, но – пришла.
Старики пережили зиму. Все, кроме двоих – деда Митрофана и бабы Шуры.
На собранные деньги я закупил дров на следующую осень. Договорился с мужиком на тракторе – будет возить регулярно, раз в месяц, по кубу на каждый дом.
Открыл новый сбор – на летнюю заготовку. Люди продолжали переводить. Не так много, как зимой, но всё же.
А потом приехала проверка.
Из прокуратуры. Два человека в форме. С папками, с протоколами.
– Гражданин Соколов? Вы собираете деньги в интернете?
– Да.
– На каком основании?
– На основании того, что людям нужна помощь.
– У вас есть статус благотворительной организации?
– Нет.
– Тогда вы нарушаете закон. Сбор денежных средств без регистрации – административное правонарушение. Плюс возможно уклонение от налогов.
Я смотрел на них.
– Вы серьёзно? Старики замерзают, а вы пришли проверять, есть ли у меня статус?
– Мы выполняем свою работу. На вас поступила жалоба.
– От кого?
– От администрации сельского поселения.
Конечно. От Надежды Сергеевны. Которая не смогла заткнуть мне рот угрозами – и пошла другим путём.
– Что вы хотите?
– Прекратить сбор. Зарегистрировать организацию или передать деньги официальной благотворительной структуре.
Я передал деньги. Нашёл областной благотворительный фонд, который согласился взять под крыло нашу Сосновку. Теперь всё официально. Всё по закону.
А Надежда Сергеевна получила выговор от области. За "ненадлежащую работу с населением". Тот самый сюжет по телевизору – он всё-таки дошёл до кого-то наверху. Красивая картинка не помогла.
Но выговор – это всё. Никого не уволили. Ничего не изменилось.
***
Сейчас – октябрь. Снова осень. Снова холодает.
Я сижу в доме и смотрю в окно. Листья опали, небо серое, первые заморозки уже были.
В деревне осталось девятнадцать человек. Четверо умерли за лето – не от холода, просто от старости. Новых никто не приехал.
Дрова заготовлены. Двадцать кубов лежат в каждом дворе. Хватит до весны.
Деньги на сборе – триста тысяч. Хватит на следующий год.
Но что потом?
Через пять лет здесь останется десять человек. Через десять – никого. Деревня умрёт. Как умерли тысячи других деревень по всей стране.
И никто не вспомнит, что здесь жили люди. Что они топили печи газетами. Что они замерзали в своих домах. Что они умирали в одиночестве, пока их дети платили ипотеку, а государство выплачивало компенсацию в тысячу двести рублей.
***
Меня часто спрашивают – зачем ты это делаешь?
Зачем воюешь с администрацией? Зачем пишешь в интернет? Зачем собираешь деньги? Зачем тратишь время и силы на умирающую деревню?
Я отвечаю – потому что так надо.
Потому что эти люди – не чужие. Они – мои соседи. Мои земляки. Моя страна.
Если я их брошу – кто им поможет? Дети, которые звонят раз в полгода? Государство, которое платит тысячу двести рублей? Волонтёры, которых нет?
Некому. Кроме меня.
***
Но меня спрашивают и другое.
– Коля, а может, правда – пусть переезжают? В город, к детям? Зачем мучиться?
Я не знаю, что отвечать.
Потому что в этом вопросе – правда. Страшная, неприятная, но правда.
Эти деревни – умирают. Уже умерли. Мы просто не хотим это признать.
Нет смысла тянуть газ в Сосновку – слишком дорого. Нет смысла строить дороги – некуда ехать. Нет смысла открывать магазин – некому покупать.
Государству дешевле переселить этих двадцать стариков в райцентр, чем содержать инфраструктуру для деревни.
Логика – железная. Экономика – безупречная.
Но старики не хотят переезжать.
– Я здесь родилась, – говорит баба Зина. – Здесь мама похоронена. Здесь муж. Здесь вся жизнь.
– Куда я поеду? – говорит Пётр Иванович. – В дом престарелых? Доживать среди чужих людей?
– Это мой дом, – говорит баба Нюра. – Я его не брошу.
Они не хотят уезжать. И я их понимаю.
Но я понимаю и тех, кто говорит – хватит, это бессмысленно, деревня мертва.
И я не знаю, кто прав.
***
Вчера приезжал журналист из Москвы. Молодой парень, пишет для какого-то модного издания. Делает проект про "умирающую русскую деревню".
Он ходил по Сосновке, фотографировал заброшенные дома, снимал на видео покосившиеся заборы. Разговаривал со стариками.
Потом мы сидели у меня, пили чай.
– Николай, – сказал он, – вы же понимаете, что это всё... безнадёжно?
– Понимаю.
– Вы не спасёте деревню. Она умрёт. Через десять лет здесь никого не будет.
– Знаю.
– Тогда зачем?
Я молчал.
– Зачем вы тратите время? Силы? Нервы? Зачем воюете с администрацией, собираете деньги, пишете посты? Зачем?
Я смотрел в окно. На яблоню, которую посадила моя мать. На забор, который ставил мой отец. На дорогу, по которой я ходил в школу.
– Потому что они – живые, – сказал я. – Пока они живые – они заслуживают тепла. И еды. И человеческого отношения. А когда умрут – тогда и поговорим про безнадёжность.
Он записал это в блокнот.
***
Сегодня утром я снова был у бабы Зины.
Она топила печь дровами. Настоящими, берёзовыми. Теми, что мы заготовили летом на деньги со сбора.
– Коленька, – сказала она, – спасибо тебе.
– За что?
– За всё. За дрова. За внимание. За то, что не бросил.
Она заплакала. Тихо, беззвучно. Слёзы текли по морщинистым щекам.
– Я же понимаю – никому мы не нужны. Ни государству, ни детям, никому. А ты – приходишь. Помогаешь. Почему?
Я молчал.
– Потому что так надо, – сказал я наконец.
Она кивнула.
– Так надо, – повторила она. – Так раньше было. Соседи помогали соседям. А теперь – все по себе. Каждый сам за себя.
Я не стал спорить.
***
Вот такая история.
Без хэппи-энда. Без примирения. Без победы добра над злом.
Старики в нашей деревне топят печь газетами, потому что дрова возить некому. Государство платит тысячу двести рублей в год. Дети живут в городах и звонят раз в полгода. Чиновники отчитываются о проделанной работе. Журналисты снимают красивые сюжеты.
А я – собираю деньги в интернете и вожу дрова на чужом тракторе.
И не знаю – правильно это или нет.
Может, правы те, кто говорит – хватит, деревня мертва, пусть переезжают? Может, я занимаюсь бессмысленным делом, продлевая агонию?
Или правы те, кто говорит – каждый человек заслуживает помощи, пока он жив, независимо от того, где живёт и сколько ему лет?
Я не знаю.
Я просто делаю то, что могу. А правильно это или нет – судите сами.
Как вы считаете – нужно спасать умирающие деревни или смириться с неизбежным? Виновато государство, которое бросило стариков, или дети, которые уехали и не помогают? И кто должен топить эти печи – мы все вместе или каждый сам за себя?