Мне позвонили в три часа ночи. Номер незнакомый, но я почему-то снял трубку.
— Витя, это мама.
Я молчал. Двенадцать лет молчал — и сейчас не знал, что сказать.
— Витя, ты слышишь? Мне нужна помощь. Пожалуйста.
Голос был другой. Не тот, что я помнил. Тот был уверенный, резкий, с металлическими нотками. Этот — надтреснутый, жалкий, просящий.
— Витя, я знаю, что ты имеешь право не отвечать. Но мне больше некому позвонить. Совсем некому.
Я нажал отбой.
Лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как колотится сердце.
Двенадцать лет. Мне было четырнадцать, когда она ушла. Сестре — девять. Мы остались с отцом, который не умел быть отцом. А она уехала строить новую жизнь с новым мужчиной.
И вот теперь — звонок в три ночи.
Мне нужна помощь.
***
Чтобы вы поняли, почему я положил трубку, мне придётся рассказать всё с начала.
Меня зовут Виктор. Мне двадцать шесть лет. Я работаю инженером на заводе, живу в однушке на окраине города, не женат. Обычная жизнь обычного человека.
Моя сестра Алина — ей сейчас двадцать один — учится в медицинском, подрабатывает в аптеке, живёт в общежитии. Мы созваниваемся каждый день. Она — единственный близкий человек, который у меня есть.
Отец умер четыре года назад. Инфаркт. Пил много, сердце не выдержало. На похоронах нас было трое — я, Алина и сосед дядя Коля, который помог с гробом.
Мать не приехала. Мы её не звали.
***
Наша семья развалилась летом 2012 года.
Мне было четырнадцать. Самый поганый возраст — уже не ребёнок, ещё не взрослый. Переходный период, гормоны, прыщи, первая влюблённость. Всё как у всех.
Родители ругались всегда, сколько я себя помнил. Отец работал на том же заводе, где сейчас работаю я. Мать сидела дома — сначала с нами, детьми, потом просто сидела. Не работала, не хотела. Отец злился, она огрызалась. Обычная история.
А потом появился Он.
Сергей Владимирович. Бизнесмен. Машина, деньги, уверенность в голосе. Мать познакомилась с ним в санатории, куда ездила «подлечить нервы». Вернулась другая — глаза блестят, улыбается, по телефону шепчется.
Я был подростком, но не идиотом. Всё понял сразу.
***
Они встречались полгода. Мать врала отцу, что ездит к подруге, к тётке, на какие-то курсы. Отец верил или делал вид, что верит — не знаю.
А потом она объявила.
Вечер, ужин, мы сидим за столом. Отец уставший после смены, Алинка ковыряет макароны, я думаю о какой-то ерунде.
— Я ухожу, — сказала мать.
Просто так. Без подготовки, без прелюдий.
— Что? — отец поднял голову.
— Ухожу. Собрала вещи. Завтра уезжаю.
— Куда?
— К Сергею. В Краснодар.
Тишина. Алинка перестала жевать. Я смотрел на мать и не мог поверить.
— А дети? — спросил отец.
— Дети останутся с тобой. Сергей... у него свои дети, от первого брака. Он не хочет чужих.
***
Он не хочет чужих.
Эти слова я запомнил на всю жизнь.
Мы с Алинкой — чужие. Для её нового мужчины. И она приняла это. Согласилась. Выбрала его.
— Мама, а как же мы? — Алинке было девять. Она ещё не понимала. — Ты же вернёшься?
Мать присела рядом с ней, погладила по голове.
— Солнышко, мама будет приезжать. Часто-часто. Мы будем созваниваться каждый день. Это не навсегда.
Враньё. Я уже тогда знал, что враньё. По её глазам, по голосу, по тому, как она отводила взгляд.
Отец сидел и молчал. Его лицо — я до сих пор вижу его лицо. Не злость, не обида. Пустота. Как будто из него вынули что-то важное и оставили оболочку.
— Ты не можешь, — сказал я. — Ты не имеешь права.
— Витя, ты не понимаешь...
— Я всё понимаю! Ты бросаешь нас ради какого-то мужика!
— Это не «какой-то мужик». Я его люблю.
— А нас ты не любишь?!
Она не ответила. Это было ответом.
***
Она уехала на следующий день.
Чемодан, такси, поцелуй в лоб. «Созвонимся, солнышко». И всё.
Алинка плакала три дня. Потом перестала — то ли выплакала всё, то ли поняла, что бесполезно.
Отец запил. Не сразу, постепенно. Сначала по выходным, потом после работы, потом просто всегда.
А я стал взрослым. В четырнадцать лет стал взрослым — не потому что хотел, а потому что выбора не было.
Готовил еду. Стирал. Водил Алинку в школу. Делал с ней уроки. Укладывал спать. Следил, чтобы отец не убился по пьяни.
Мать звонила первый месяц. Потом — реже. Потом — совсем перестала.
***
Первый год был адом.
Денег не хватало — отец пропивал половину зарплаты. Я начал подрабатывать — разносил газеты, помогал соседям с ремонтом. Копейки, но хоть что-то.
Школу забросил. Учителя вызывали, ругали, грозили второгодничеством. Мне было плевать. У меня была сестра, которую надо кормить, и отец, которого надо вытаскивать из запоев.
Алинка болела часто. Ангина, бронхит, ещё какая-то дрянь. Я сидел рядом с её кроватью, менял компрессы, давал лекарства. Вызывал врача, врал, что родители на работе.
Однажды врачиха посмотрела на меня внимательно и спросила:
— Мальчик, а где твоя мама?
Я ответил:
— В Краснодаре. Строит новую жизнь.
Она поняла всё. Но ничего не сделала. Органы опеки — это долго, сложно, и вообще «семья же есть, отец же есть».
Отец был. Формально.
***
Мать приехала один раз. Через полтора года после отъезда.
Я пришёл из школы и увидел её на кухне. Сидит, пьёт чай. Красивая, загорелая, в дорогой одежде. Пахнет духами. Чужая.
— Витя, как ты вырос!
Я не ответил. Прошёл мимо, в свою комнату.
Она пыталась поговорить. Рассказывала про Краснодар, про море, про Сергея. Какой он замечательный, как хорошо они живут.
— Может, вы приедете в гости? — предложила она. — Летом, на море. Я договорюсь с Сергеем.
— Он же не хочет чужих, — сказал я.
Она осеклась. Потом что-то забормотала про то, что «это было давно», что «он изменился», что «всё будет по-другому».
— Мам, — сказал я, — уезжай. Пожалуйста. Просто уезжай.
Она уехала на следующий день. Оставила деньги на столе — двадцать тысяч. Как откупные.
Алинка не вышла попрощаться. Сидела в комнате и делала вид, что делает уроки. Ей было одиннадцать, и она уже всё понимала.
***
После того визита мать звонила ещё несколько раз. Я не брал трубку. Алинка — брала, но разговоры были короткими. «Как дела?» — «Нормально». — «Учишься хорошо?» — «Да». — «Ну ладно, целую».
Пять минут. Раз в месяц. Потом — раз в два месяца. Потом — раз в полгода.
К моему восемнадцатилетию связь прервалась совсем.
Я не знал, где она живёт. Не знал, с кем. Не хотел знать.
У меня была своя жизнь. Армия, потом завод, потом съёмная квартира. Алинку устроил в хороший интернат — там ей было лучше, чем дома с пьющим отцом. Навещал каждую неделю, возил конфеты и книжки.
Мы справлялись. Без неё.
***
Отец умер, когда мне было двадцать два.
Инфаркт. Нашли соседи — я дал им ключ на всякий случай. Лежал на кухне, рядом бутылка водки.
Хоронили скромно. Денег хватило на простой гроб и место на кладбище. Алинка плакала — не по отцу, наверное, а по тому, что могло быть и не случилось.
Матери я не сообщил. У меня не было её номера.
А может, просто не хотел сообщать.
***
И вот — звонок в три ночи. Двенадцать лет спустя.
«Мне больше некому позвонить».
Я лежал до утра и думал. Как она нашла мой номер? Зачем звонит? Что случилось?
И главное — хочу ли я это знать?
Утром позвонил Алине.
— Мать объявилась.
Пауза. Долгая.
— Что хочет?
— Не знаю. Сказала, что нужна помощь. Я положил трубку.
— Правильно сделал.
Алинкин голос был жёстким. Она выросла жёсткой — не от природы, а от жизни. Девочка, которая в девять лет осталась без матери, научилась не показывать слабость.
— Ты не хочешь узнать, что случилось?
— Нет, Вить. Мне всё равно.
— Совсем?
— Совсем. Она для меня умерла тогда, в 2012-м. Когда села в такси и уехала.
Я понимал её. Но что-то внутри меня — какой-то упрямый кусок — не давало покоя.
***
Мать позвонила снова через три дня.
— Витя, не клади трубку. Пожалуйста. Дай мне минуту.
Я не положил. Сам не знаю почему.
— Сергей меня бросил. Год назад. У него другая женщина, моложе. Он выгнал меня из квартиры — она была его, я там не прописана. Деньги... деньги закончились. Я работала, но потом... — голос дрогнул. — Потом заболела. Онкология, Витя. Третья стадия.
Я слушал и ничего не чувствовал. Пустота. Как будто мне рассказывали про чужого человека.
— Мне нужна операция. И лечение. Это дорого. У меня нет денег. Нет жилья. Нет никого.
— А Сергей?
— Сергей... он не отвечает. Двенадцать лет вместе, а он не отвечает на звонки.
— Как ты нашла мой номер?
— Через старых знакомых. Соседку нашу, тётю Зину, помнишь? Она сказала, где ты работаешь.
Тётя Зина. Да, помню. Добрая была женщина. Жалела нас, подкармливала Алинку пирогами.
— Витя, я знаю, что не имею права просить. Знаю, что поступила ужасно. Но у меня больше никого нет. Совсем никого.
***
Я встретился с ней через неделю.
Не знаю, зачем. Может, хотел увидеть своими глазами, во что она превратилась. Может — попрощаться. Может — сказать всё, что думал двенадцать лет.
Мы встретились в кафе возле вокзала. Она приехала из Краснодара — на что, интересно? На последние деньги?
Я её не узнал.
Женщине, которая сидела напротив меня, было пятьдесят три года. Выглядела она на все семьдесят. Худая, серая, с мешками под глазами. Руки трясутся. Волосы — редкие, тусклые.
Двенадцать лет назад она была красивой. Яркой. Уверенной в себе.
Сейчас передо мной сидела развалина.
— Спасибо, что пришёл, — сказала она. — Я не надеялась.
Я молчал. Смотрел на неё и пытался найти ту женщину, которая была моей матерью. Не находил.
— Витя, я знаю, что виновата. Знаю. Не проходит дня, чтобы я не думала о вас. О том, как вы там. Как справляетесь.
— Справились, — сказал я. — Без тебя.
— Я понимаю. И я не жду прощения. Но... помоги мне, пожалуйста. Я умираю.
***
Она рассказала свою историю. Всю, с того момента, как уехала.
Первые годы были хорошими. Сергей действительно был богат, действительно любил её — по-своему. Они путешествовали, жили в большом доме, ни в чём не нуждались.
Его дети — двое взрослых сыновей от первого брака — приняли её холодно, но терпели. Деньги сглаживали все углы.
Потом бизнес Сергея пошатнулся. Кризис, санкции, конкуренты. Дом пришлось продать, переехали в квартиру. Путешествия прекратились. Начались ссоры.
А потом появилась Она. Молодая помощница, двадцать пять лет, длинные ноги, большие глаза. Сергей сначала скрывал, потом перестал. Объявил, что «чувства прошли», что «хочет начать заново».
И выставил мать на улицу.
— Я думала, у меня есть права, — говорила она. — Двенадцать лет вместе, это же гражданский брак. Но юрист сказал — ничего. Квартира его, машина его, даже мебель его. Я вышла с сумкой.
— А деньги? Ты же не работала?
— Работала, первые годы. Потом Сергей сказал, не надо. Зачем тебе работать, я содержу. И я перестала.
— И что потом?
— Снимала комнату. Искала работу. Нашла — продавцом в магазине. А потом... потом нашли опухоль. Уволили. Денег хватило на три месяца аренды. Сейчас живу у знакомой, но она скоро выгонит.
***
Я слушал и думал: а ведь это справедливо.
Она выбрала мужчину вместо детей. Бросила нас ради красивой жизни. И теперь эта красивая жизнь выбросила её, как использованную вещь.
Карма. Возмездие. Как это ещё называется?
— Витя, — сказала она, — я не прошу денег. Я понимаю, что у тебя их нет. Я прошу... прошу, чтобы ты был рядом. Когда это закончится. Я не хочу умирать одна.
— А как же мы? — вырвалось у меня. — Мы не хотели расти без матери. Алинка не хотела, в девять лет, оставаться одна. Ты об этом думала?
— Думала. Каждый день.
— Но не вернулась.
— Не могла. Сергей...
— Сергей. — Я чуть не рассмеялся. — Всегда Сергей. Ты посвятила ему двенадцать лет жизни. И где он теперь? С новой бабой на Мальдивах, наверное.
Она не ответила. Что тут скажешь?
***
Я ушёл, ничего не пообещав.
Шёл по улице и думал. Думал о справедливости, о прощении, о том, что значит быть хорошим человеком.
Она — моя мать. Биологически. Она меня родила, кормила грудью, учила ходить. Первые четырнадцать лет она была рядом.
А потом — выбрала другую жизнь. Другого человека. И мы с Алинкой стали «чужими детьми».
Должен ли я ей помогать?
Одна часть меня говорила — нет. Она сама выбрала свой путь. Сама разорвала связь. Сама отказалась от нас. Пусть теперь пожинает плоды.
Другая часть — тихая, детская — шептала: но это же мама. Та, которая пела колыбельные. Та, которая лечила разбитые коленки. Та, к которой я прибегал, когда было страшно.
Две правды. И я не знал, какая правильная.
***
Вечером я рассказал всё Алине.
Мы сидели в её общежитии, пили чай. Алинка слушала молча, лицо каменное.
— И что ты будешь делать? — спросила она, когда я закончил.
— Не знаю. Хотел с тобой посоветоваться.
— А чего тут советоваться? — Она поставила чашку на стол слишком резко. — Она нас бросила. Точка. Двенадцать лет её не было. А теперь, когда приспичило, — вспомнила.
— Она умирает.
— И что? Все умирают. Это не даёт ей права вернуться и требовать любви.
— Она не требует любви. Она просит помощи.
— А какая разница? — Алина встала, подошла к окну. — Вить, ты помнишь, как я болела в десять лет? Воспаление лёгких, месяц в больнице. Ты приходил каждый день после школы. Ты, не она. Где она была тогда?
— В Краснодаре.
— Вот именно. И когда я плакала по ночам, потому что скучала по маме, — где она была?
— В Краснодаре.
— И когда ты работал после школы, чтобы мне купить зимние сапоги, потому что отец пропил деньги, — где она была?
Я молчал. Крыть было нечем.
— Вить, — Алина повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — первый раз за много лет я видел её слёзы. — Ты мне и мать, и отец. Ты. Не она. Она — никто. Чужая женщина, которая когда-то меня родила. Этого мало, чтобы быть матерью.
***
Я не спал ту ночь.
Лежал и думал. Вспоминал.
Вспоминал, как в пятнадцать лет учился готовить борщ по ютубу — и сжёг кастрюлю. Как в шестнадцать объяснял Алинке про месячные — потому что больше некому было. Как в семнадцать забирал её из школы после того, как её побила одноклассница, и не знал, что сказать.
Вспоминал, как мечтал, что мать вернётся. Что однажды она позвонит и скажет: «Простите, я ошибалась, еду домой». И всё станет как раньше.
Но она не вернулась. А «как раньше» не стало.
И вот теперь — она возвращается. Не домой, потому что дома нет. Не к семье, потому что семья — это я и Алинка, а она — чужая. Возвращается, потому что больше некуда.
И просит помощи.
***
Через неделю я позвонил ей.
— Приезжай. Временно поживёшь у меня. Разберёмся с операцией.
Долгая пауза. Потом — всхлип.
— Витя, спасибо. Спасибо, сынок.
«Сынок». Двенадцать лет я не слышал этого слова.
— Не благодари, — сказал я. — И не думай, что это прощение. Это просто... — Я не знал, как объяснить. — Просто я не хочу быть как ты.
***
Алина была в ярости.
— Ты спятил?! Ты её пускаешь к себе?!
— На время. Пока не сделают операцию.
— Вить, она тебя использует! Как использовала всю жизнь! Сначала отца, потом Сергея, теперь тебя!
— Может быть. Но я не могу иначе.
— Почему?! Почему ты не можешь просто послать её?!
Я думал, как ответить. Как объяснить то, что сам не до конца понимал.
— Потому что она моя мать, Алин. Плохая, эгоистичная, бросившая нас — но мать. И если я отвернусь сейчас, когда она умирает, — я стану как она. А я не хочу быть как она.
— Это не логично!
— Знаю. Но это так.
Алина замолчала. Потом сказала — тихо, зло:
— Я не приду к ней. Не буду с ней разговаривать. Не приму её. Никогда.
— Это твоё право.
— И если она попытается влезть в мою жизнь...
— Я не позволю. Обещаю.
***
Мать приехала через три дня.
С одной сумкой. Тощая, больная, с потухшими глазами.
Я смотрел на неё и пытался понять, что чувствую. Жалость? Немного. Злость? Уже нет. Равнодушие? Почти.
— Располагайся, — сказал я. — Диван твой. Кухня общая, убирай за собой.
— Витя, спасибо. Я не знаю, как...
— Не надо. Просто живи.
***
Мы прожили под одной крышей два месяца.
Два месяца странного сосуществования. Не семья, не соседи — что-то непонятное.
Она старалась. Готовила, убирала, стирала. Пыталась заговорить — о прошлом, о том, как было, о том, как могло быть.
Я не поддерживал. Отвечал односложно. Не хотел слышать оправданий.
— Я знаю, что ты злишься, — сказала она однажды. — И я понимаю. Но позволь объяснить...
— Не надо.
— Витя...
— Не надо, мам. — Слово вырвалось само. Я осёкся, но было поздно.
Её глаза наполнились слезами.
— Ты назвал меня мамой.
— Привычка.
— Нет. Это не привычка.
Я не стал спорить. Ушёл в свою комнату.
***
Операцию назначили на март.
Я влез в кредит — триста тысяч. Страховки у неё не было, накоплений — ноль. Всё, что она заработала за двенадцать лет, — ушло непонятно куда. «Сергей распоряжался финансами».
Конечно, распоряжался. А она позволила. Как позволила всё остальное.
Алина помогла деньгами — без моей просьбы. Просто пришла и молча положила на стол тридцать тысяч.
— Это не ради неё, — сказала сестра. — Это ради тебя. Чтобы ты быстрее расплатился с кредитом.
— Спасибо.
— И не думай, что я её простила.
— Не думаю.
***
Операция прошла успешно. Опухоль удалили, метастазов нет. Химиотерапия нужна, но прогноз оптимистичный.
Она вернулась из больницы другая. Что-то изменилось — может, близость смерти, может, что-то ещё.
— Витя, — сказала она однажды, — я хочу, чтобы ты знал. Я не ждала от тебя ничего. Не имела права ждать. То, что ты сделал, — это больше, чем я заслуживаю.
Я молчал.
— Я разрушила тебе детство. И Алинке. Я знаю это. И я буду жить с этим до конца — сколько бы мне ни осталось.
— Почему ты не вернулась? — спросил я. Вопрос, который мучил меня двенадцать лет. — Не через год, не через два — никогда. Почему?
Она долго не отвечала. Потом сказала:
— Стыд. Сначала — гордость: я не могла признать, что ошиблась. Потом — стыд: я понимала, что натворила, но не могла посмотреть вам в глаза. А потом... потом уже прошло столько времени, что вернуться казалось невозможным.
— Казалось?
— Да. Казалось. Я себя убедила. Что вы меня ненавидите. Что вам лучше без меня. Что Сергей — моя судьба. Всё это было враньё. Себе самой.
***
Я не знаю, поверил ли ей.
Может, это была правда. Может, очередная манипуляция. За двенадцать лет она могла научиться многому — в том числе врать убедительно.
Но что-то изменилось. Во мне.
Я смотрел на эту женщину — больную, сломленную, без денег и будущего — и не видел монстра. Видел человека, который совершил чудовищную ошибку. И расплачивается за неё.
Достаточно ли этой расплаты? Не знаю.
Искупляет ли страдание предательство? Не знаю.
Должен ли я её простить? Не знаю.
***
Прошло три месяца после операции.
Мать всё ещё живёт у меня. Ищет работу — сложно в её возрасте и с её диагнозом, но старается. Копит на съёмную комнату.
Мы разговариваем. Немного, осторожно. Не про прошлое — про настоящее. Про мою работу, про её поиски. Про книги и фильмы. Обычные разговоры обычных людей.
Алина по-прежнему не общается с ней. Я не настаиваю.
Иногда мать спрашивает про сестру. Как она? Что делает? Счастлива ли?
Я отвечаю односложно. Это не моя история — рассказывать.
***
Месяц назад мать нашла работу.
Уборщица в торговом центре. Пять утра, грязь, копейки. Но она была счастлива — впервые за долгое время.
— Витя, — сказала она, получив первую зарплату. — Я накоплю. Найду комнату. Перееду. Не буду тебя обременять.
— Не торопись, — ответил я. — Здоровье ещё не восстановилось.
— Я не хочу быть обузой.
— Ты не обуза.
Она посмотрела на меня — долго, внимательно.
— Ты изменился. Раньше... раньше был таким злым, когда я приехала. А теперь...
— А теперь что?
— Не знаю. Мягче. Или просто устал злиться.
Может, и устал. Злость — это энергозатратно. А я за двенадцать лет истратил на неё слишком много.
***
Вчера Алина позвонила и сказала:
— Я хочу с ней поговорить.
Я чуть не выронил телефон.
— Что?!
— Не кричи. Я хочу поговорить. Один раз. Сказать ей всё, что думаю. И закрыть этот гештальт.
— Алин, ты уверена?
— Нет. Но я не могу так больше. Этот узел внутри... он мешает жить. Хочу его развязать.
Я передал матери. Она побледнела, но согласилась.
— Я готова услышать всё, — сказала она. — Всё, что она скажет. Я заслужила.
***
Они встретились сегодня.
Я не присутствовал — это был их разговор, не мой. Но я видел Алину после.
Она была красная, заплаканная. Но что-то в её лице изменилось. Какая-то напряжённость ушла.
— Как прошло? — спросил я.
— Орала на неё два часа. Высказала всё. Про детство, про одиночество, про ненависть. Всё.
— И что она?
— Слушала. Плакала. Не оправдывалась.
— Это хорошо?
— Не знаю. Не знаю, Вить. Но мне полегчало.
— Ты её простила?
Алина помолчала. Долго.
— Нет. Не простила. Не могу. Может, когда-нибудь. Но не сейчас.
— Это нормально.
— Да. Наверное.
***
Сейчас я сижу и пишу этот текст.
Мать в соседней комнате — готовит ужин. Через час придёт Алина — впервые с того разговора она согласилась поужинать вместе.
Мы не семья. Не в том смысле, как бывает в сериалах, — с объятиями, прощением и happy end.
Но мы — что-то. Люди, связанные общей историей. Болезненной, несправедливой, изуродованной ошибками одного человека.
Этот человек — моя мать. Она выбрала мужчину вместо детей. Когда он её бросил — возвращаться было некуда.
Но она вернулась.
И мне пришлось решать — принять или отвергнуть.
***
Я часто думаю: правильно ли я поступил?
Принять её — значит ли это предать себя и Алинку? Предать те двенадцать лет, когда мы выживали без неё?
Или это значит — быть лучше, чем она? Не повторять её ошибок? Не бросать человека, когда ему плохо — даже если этот человек когда-то бросил тебя?
Одни скажут — я слабак. Позволил манипулятору вернуться в свою жизнь. Дал ей второй шанс, которого она не заслужила.
Другие скажут — я поступил правильно. Проявил милосердие. Показал, что не все так же жестоки, как она.
Кто прав?
***
А ещё я думаю о ней. О её выборе.
Она выбрала мужчину вместо детей. Это факт. Это непростительно. Это изуродовало нас с Алинкой на всю жизнь.
Но.
Она любила. По-своему, эгоистично, разрушительно — но любила. Сергея. Ту новую жизнь. Себя в той новой жизни.
Она ошиблась. Чудовищно ошиблась. И заплатила за это.
Достаточно ли этой платы?
***
Алина говорит — нет.
Говорит, что материнский долг не имеет срока давности. Что бросить детей — значит предать их навсегда. Что никакая расплата не искупит это предательство.
Может, она права.
А может — я не знаю.
***
Моя мать — не монстр. Не злодейка из сказки. Она — слабый, эгоистичный человек, который однажды принял ужасное решение.
Я не обязан её прощать. Никто не обязан.
Но я выбрал не отворачиваться. Выбрал помочь. Выбрал попробовать понять.
Это мой выбор. Не знаю, правильный ли.
***
Вчера мать сказала:
— Витя, я хочу, чтобы ты знал. Если бы я могла вернуться в 2012 год — я бы никуда не поехала. Осталась бы. С вами.
— Легко говорить сейчас.
— Да. Легко. Но я всё равно хочу, чтобы ты это знал.
Я не ответил. Что тут скажешь?
«Если бы» не считается. Считается только то, что было. И то, что есть.
***
Она выбрала мужчину вместо детей. Это было.
Он её бросил, и ей стало некуда возвращаться. Это тоже было.
Но она вернулась. Не к прежней жизни — той уже нет. К нам. К тому, что осталось.
И теперь мы все — я, Алина, она — пытаемся понять, что с этим делать.
Простить? Забыть? Принять?
Или — отвергнуть, как она когда-то отвергла нас?
***
Через час мы сядем ужинать. Втроём.
Не знаю, как это будет. Не знаю, о чём говорить. Не знаю, что чувствовать.
Но мы попробуем.
Это — всё, что у нас есть.
***
Правильно ли я поступил, приняв её обратно? Или надо было оставить там, где она сама себя загнала?
А как бы поступили вы — на моём месте или на месте Алины?