— Слушай, а что это мне Инна писала, что ты уволилась? Она что-то путает?
Голос сестры в трубке звучал так, будто она узнала о моём участии в ограблении банка.
— Не путает. Сократили. Вернее, предложили написать по собственному.
— Как сократили? Ты же там десять лет!
— Одиннадцать. Но это, видимо, не помешало.
Молчание. Потом Вика выдохнула так, будто готовилась к забегу на длинную дистанцию.
— И что теперь? Резюме разослала? Может, тебе Андрей поможет, у него связи...
— Вик, я сейчас не об этом думаю, — перебила я. — Мама плохо себя чувствует. Я пока при ней останусь.
Ещё одна пауза. Более длинная.
— Совсем плохо?
— Давление скачет, сердце шалит. Врач сказал — покой и присмотр. А она одна в своей квартире сидит, таблетки то забывает выпить, то путает, какие когда.
— Тогда давай я...
— Не надо, — отрезала я быстрее, чем следовало. — У тебя дети, работа. Справлюсь.
Мы попрощались натянуто. Вика наверняка сейчас звонила общим знакомым: "Представляешь, Настя без работы сидит!" Я почти физически ощущала, как новость расползается по нашему кругу, обрастая подробностями.
Самое противное — стыд. Он подкрадывался в самые неожиданные моменты: в очереди, когда я автоматически доставала карту и вспоминала, что зарплатную давно заблокировали. Или когда соседка в лифте спрашивала: "Как дела на работе?" А я начинала что-то мямлить про удалёнку.
Квартира мамы встретила запахом лекарств и застоявшегося воздуха. Она сидела на кухне в старом халате, который я много раз предлагала выбросить, и делала вид, что читает газету.
— Настя? Ты чего так рано? — она подняла глаза, и в них мелькнуло беспокойство. — Тебе же на работу.
— Мам, я же говорила — теперь буду приходить каждый день. Помнишь?
— А, ну да... — она кивнула, но было видно, что не помнит. Или не хочет помнить, чтобы не чувствовать себя обузой.
Я начала с малого: открыла окна, перемыла посуду, которая копилась несколько дней. Мама бродила за мной, норовя что-то сделать сама.
— Я не инвалид! Сама могу посуду помыть!
— Конечно, можешь. А я просто помогаю, — я старалась говорить легко, без нажима.
— Ты лучше резюме свои рассылай, — буркнула она, опускаясь на стул. — Нечего тут со старухой время терять.
Вот оно. Мы обе это чувствовали: неловкость ситуации, перевёрнутость ролей. Она всю жизнь заботилась обо мне, а теперь...
— Ма, давай так: я занимаюсь твоим здоровьем, а ты не занимаешься моим трудоустройством. Договорились?
Она хмыкнула, но спорить не стала.
Первую неделю я чувствовала себя самозванкой. Разве можно было назвать делом то, что я делаю? Напомнить выпить таблетки, приготовить суп, сходить за продуктами. Это же не работа. Это... ну, дочерний долг, что ли. И при этом я то и дело ловила себя на мысли: а вдруг кто-то узнает, что я целыми днями сижу дома? Подумают, что лентяйка. Или неудачница, которую никуда не берут.
— Ты чего хмурая такая? — мама в очередной раз застукала меня за бессмысленным листанием телефона. — Опять в этой штуке сидишь?
— Да так, новости читаю.
— Ага, новости. Небось, все пишут, какие вакансии классные открылись, а ты тут со мной застряла?
— Мам, ну перестань!
— Что перестать? Вика звонила. Говорит, ты предложение от Андрея отклонила. Он же хотел тебя в свою фирму пристроить!
Вот она, сестра, не смогла промолчать.
— Я не хочу работать у зятя, — процедила я сквозь зубы. — Это унизительно.
— А так не унизительно? — мама смотрела на меня так пронзительно, что захотелось сквозь землю провалиться. — Дочка, ты же понимаешь: я не вечная. А тебе потом как?
— Потом... как-нибудь, — я отвернулась, чувствуя, как накатывают слёзы. Чёртова слабость.
— Вика переживает, — тише продолжила мама. — Говорит, ты с ней теперь разговариваешь, как чужая.
— Потому что она разболтала всем про увольнение! Теперь каждый второй меня жалеет!
— Она не болтала, она... беспокоилась, — мама вздохнула. — Вы всегда такие: чуть что — сразу в разные углы.
Прошло три недели. Потом четыре. Я привыкла к новому распорядку: завтрак, таблетки, прогулка, обед, опять таблетки, чтение вслух, лёгкий ужин. Мама окрепла, стала бодрее. А я... я вдруг обнаружила, что перестала считать дни. Перестала каждое утро с тоской думать: "Ну всё, пора искать работу".
В один из таких дней на пороге возникла Вика. С пакетами, из которых торчали бутылки сока и упаковки печенья.
— Привет. Я не помешала? — она замерла на пороге, неуверенно глядя на меня.
— Заходи, — я посторонилась.
Мы пили чай втроём: я, Вика и мама. Молчали. Потом Вика заговорила:
— Ты на меня обижаешься.
— Немного.
— Прости. Я правда хотела помочь. Думала, если Андрей предложит, тебе легче будет согласиться.
Мама тактично ушла в комнату, оставив нас вдвоём.
— Понимаешь, в чём дело, — начала я, внимательно разглядывая узор на кружке. — Я всю жизнь была той, у кого всё по плану. Школа, институт, работа. А ты — художница вечно голодающая, замуж за непонятного предпринимателя выскочила. И все думали: "Ну Вика, ну опять за её безалаберность Настя разгребать будет".
— И что? — Вика нахмурилась.
— А то, что когда я осталась без работы, все увидели: вот она, правильная Настя, на самом деле такая же неудачница. Хуже, чем Вика, потому что Вика хоть замужем удачно. А Настя — пшик.
— Бред несёшь, — резко сказала сестра. — Никто так не думает.
— Я так думаю! — выпалила я. — Мне стыдно! Мне сорок лет, а я сижу дома, как бабушка на пенсии!
Вика долго молчала. Потом налила себе ещё чаю.
— Знаешь, чего я боюсь?
— Чего?
— Что когда мамы не станет, мне будет некому позвонить среди дня и спросить: "Как дела?" Потому что у тебя работа будет, совещания там всякие. А у меня дети в школе, муж в командировках. И мы с тобой будем видеться на праздниках, натянуто улыбаться и расходиться по своим углам.
Я вдруг поняла, что сестра плачет. Беззвучно, стирая слёзы ладонью.
— Вик...
— Я завидую тебе, — она шмыгнула носом. — Ты можешь просто сидеть с мамой. Читать ей. Готовить. А у меня — родительские собрания, секции, кружки. Я бы всё отдала, чтобы хоть неделю вот так: просто быть рядом с ней.
Мы обнялись неловко, через стол, чуть не опрокинув чашки.
С того дня Вика стала приезжать чаще. Сначала раз в неделю, потом два. Мы делили обязанности: я занималась бытом, она — развлекательной программой. Она приносила какие-то странные журналы, которые мама терпеть не могла, но всё равно просматривала от корки до корки. Рассказывала про школьные драмы племянников так живо, что мы обе хохотали до слёз.
А потом... потом произошло то, чего я не ожидала. Мы с Викой стали говорить. Просто говорить, без повода. Она звонила среди дня: "Слушай, а помнишь, как мы в детстве на балконе огород устроили?" Или: "Тебе не кажется, что мама стала похожа на нашу бабушку? Вот прямо копия!"
Однажды вечером, когда мама уже спала, а мы с Викой допивали остывший чай, она спросила:
— Настя, а ты подумала, что дальше?
— В смысле?
— Ну... Работа? Деньги? Жизнь вообще?
Я пожала плечами:
— Знаешь, как-то... отпустило. Раньше мне казалось, что если я не в офисе с утра до вечера, то я никто. А теперь... не знаю. Может, это и есть то, что нужно было. Просто побыть здесь. Сейчас.
— Ты молодец, — неожиданно сказала Вика. — Правда.
— За что?
— За то, что не сбежала. Многие бы сбежали. А ты осталась.
Мама поправилась. Врач на очередном приёме сказал, что она пошла на поправку, и мне можно было бы уже не торчать у неё целыми днями. Я начала подумывать о резюме, о собеседованиях. Но теперь это не вызывало паники. Скорее... любопытство. Что там дальше?
— Слушай, — сказала Вика как-то вечером. — А помнишь, ты в детстве хотела открыть свою кондитерскую?
— Это было сто лет назад.
— Ну и что? Почему бы не попробовать? Я могу тебе помочь с рекламой, Андрей — с кредитом...
— Стоп-стоп. Я ещё не готова...
— Необязательно прямо сейчас. Просто подумай. Может, пора делать что-то своё? Не для начальников, не для резюме. А для себя.
Я смотрела на сестру и думала: когда это она стала такой... мудрой? Или это я просто раньше не замечала?
— Ладно, — усмехнулась я. — Подумаю.
Когда Вика ушла, я зашла к маме в комнату. Она не спала, лежала с открытыми глазами.
— Мам, ты чего не спишь?
— Слушала вас. Вы там хохотали, как в детстве. Давно такого не было.
Я присела на край кровати.
— А знаешь, ма, я вот подумала: может, это увольнение — не конец, а начало чего-то нового?
— Давно пора, — хмыкнула мама. — А то носилась, как угорелая. Жизнь мимо проходила.
— Не мимо, — возразила я. — Просто я её не замечала.
Мама взяла меня за руку. Тёплая, сухая ладонь, знакомая с детства.
— Спасибо, дочка. За всё.
— За что? — я почувствовала, как глаза предательски увлажняются.
— За то, что рядом. И ещё за то, что вы с Викой помирились. А то я уж боялась, что вы так и будете до конца жизни друг друга сторониться.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Не сторонимся. Больше не будем.
Той ночью я долго не могла уснуть. Листала телефон, смотрела в потолок. Думала о том, что жизнь странная штука. Иногда она отбирает одно, чтобы дать что-то другое. И не факт, что второе хуже первого.
Утром я проснулась от запаха кофе. Мама стояла на кухне и жарила блины.
— Ты что встала? — испугалась я. — Доктор же сказал...
— Доктор сказал беречься, а не лежать пластом. Хватит меня опекать, я ещё поживу.
Мы сидели за столом, ели блины, пили кофе. И мне вдруг стало так хорошо, так спокойно, как не было уже очень давно. Может, никогда и не было.