Я замер с ложкой в руке. Ужин стоял на плите, мы только сели есть. Аня смотрела на меня через стол. Глаза сухие, злые.
– В смысле? – спросил я.
– В прямом. Звонила мне сегодня твоя мама. Час воспитывала. Говорит, сын всё рассказал, что ты не хочешь детей, что я тебя заставляю, что я эгоистка и порчу тебе жизнь.
Я отложил ложку. В голове зашумело.
– Аня, я ничего такого не говорил.
– Не говорил? А она откуда взяла? Сама придумала?
– Не знаю. Может, она не так поняла.
– Не так поняла? – Аня встала. – Мы полгода пытаемся! Я к врачам хожу, ты обследования проходишь! Я ночами не сплю, думаю, что со мной не так! А твоя мама звонит и говорит, что это я тебя мучаю!
Она выбежала из кухни. Хлопнула дверь спальни. Я сидел и смотрел в тарелку. Аппетит пропал.
С мамой у нас всегда были сложные отношения. Она одна меня растила, отец ушёл, когда мне три года было. Мама работала на двух работах, не досыпала, не доедала. Зато я всегда был одет, обут, сыт.
Когда я женился, она сказала: «Хорошая девочка, только городская, избалованная». Аня не избалованная, просто другая. У неё родители рядом, помогают, любят. У неё детство было нормальное, без долгов и вечной экономии.
Первые два года мама приходила к нам часто. Без звонка, без предупреждения. Открывала своим ключом – я оставил на всякий случай – и заходила. Проверяла холодильник, мыла посуду, делала замечания. Аня терпела. Потом не выдержала.
– Или ты забираешь у неё ключи, или я ухожу, – сказала она тогда.
Я забрал. Мама обиделась. Месяц не звонила. Потом отпустило, но отношения стали прохладными. Встречались только по праздникам, говорили о погоде, о здоровье. О детях не говорили. Я боялся начинать этот разговор.
Потому что дети не получались.
Год мы просто жили, не предохранялись. Думали, само получится. Не получилось. Второй год – пошли к врачам. Мне сказали – нормально, ей – небольшие проблемы, лечитесь. Аня пила гормоны, колола уколы, ходила по процедурам. Я видел, как ей тяжело, но молчал. Что я мог сказать?
В прошлом месяце мы поехали к маме на дачу. Помочь с огородом. Мама копалась в грядках, Аня полола сорняки, я чинил забор. Вечером сели ужинать на веранде. И мама спросила:
– Ну что, когда мне внуков ждать?
Я поперхнулся. Аня опустила глаза в тарелку.
– Мам, не сейчас, – сказал я.
– А когда? – не отставала она. – Вам сколько уже? Ане тридцать два, тебе тридцать пять. Поздно уже тянуть.
– Мам, давай не при гостях.
– Какие гости? Я мать! Имею право знать!
Аня встала и ушла в дом. Мама посмотрела на меня.
– Что с ней?
– Всё нормально. Мам, не лезь.
– Я не лезу, я забочусь. Ты у меня один. Я хочу внуков понянчить, пока жива.
– Мам, хватит.
Я тоже встал и ушёл. Мы уехали в тот же вечер. В машине Аня молчала. Я молчал. Дома она легла спать, отвернулась к стенке. Я долго сидел на кухне, смотрел в одну точку.
А сегодня этот разговор.
Я постучал в спальню. Тишина. Открыл дверь. Аня лежала на кровати, смотрела в потолок.
– Ань, давай поговорим.
– О чём?
– О том, что мама наговорила. Я не говорил ей, что ты не хочешь. Я вообще с ней на эту тему не разговариваю.
– А она откуда взяла?
– Не знаю. Может, с того раза на даче. Я сказал «не сейчас», а она додумала.
Аня села. Посмотрела на меня долгим взглядом.
– Сережа, я устала. Полгода обследований, уколов, надежд. Каждый месяц как приговор. Ты молчишь, мама твоя звонит и воспитывает. Я чувствую себя пустым местом.
– Ты не пустое место.
– А кто? – она встала, подошла ко мне. – Зачем нам всё это? Может, не надо? Может, хватит мучить друг друга?
Я взял её за руки. Холодные пальцы, дрожат.
– Ань, я тебя люблю. Мне дети нужны не для мамы, а для нас. Для тебя. Если не получится – ну и что? Будем жить вдвоём. Усыновим. Ещё что-нибудь придумаем. Но я без тебя не хочу.
Она посмотрела мне в глаза. Долго. Потом кивнула.
– Я позвоню маме завтра. Разберусь, – сказал я.
– Не надо.
– Надо. Она не имеет права так с тобой разговаривать.
На следующий день я поехал к маме. Она открыла дверь, удивилась, обрадовалась.
– Сынок! А я пирожков напекла! Проходи!
Я прошёл на кухню. Села за стол. Мама суетилась, ставила тарелки, наливала компот.
– Мам, садись. Поговорить надо.
Она насторожилась, но села напротив.
– Ты зачем Ане звонила? – спросил я.
– В смысле?
– В прямом. Ты ей сказала, что я не хочу детей, что она меня заставляет. Откуда ты это взяла?
Мама отвела глаза.
– Я просто спросила, как у вас дела. Она ответила, что лечится. Ну я и подумала...
– Ты подумала? Ты маме своей позвони и скажи, что я тебя мучаю? Аня полгода по врачам таскается, уколы колет, а ты её эгоисткой называешь?
– Я не называла...
– Ты сказала, что она меня мучает. Это одно и то же.
Мама молчала. Смотрела в стол, теребила край скатерти.
– Сынок, я же как лучше...
– Лучше? – я встал. – Мам, я тебя люблю. Ты меня одна вырастила, я помню. Но Аня – моя жена. Мы одна семья. И если ты будешь лезть в наши отношения, мы просто перестанем общаться. Совсем.
Мама подняла глаза. В них стояли слёзы.
– Ты серьёзно?
– Вполне. Я устал выбирать. Я не выбираю. Мы семья, и точка. Хочешь быть с нами – принимай её. Не хочешь – оставайся одна.
Я развернулся и ушёл. В подъезде остановился, прислонился к стене. Руки тряслись. Никогда не говорил с мамой так жёстко. Никогда.
Дома меня ждала Аня. Сидела на кухне, смотрела в окно.
– Ну как? – спросила она тихо.
– Поговорил.
– И?
– Сказал, что если ещё раз такое повторится, мы перестанем общаться.
Аня встала. Подошла, обняла меня. Я чувствовал, как она дрожит.
– Спасибо, – сказала она шёпотом.
– За что?
– За то, что выбрал меня.
Я обнял её крепче. И мы стояли так посреди кухни, и было тихо, и никто не звонил в дверь.
Прошло два месяца. Мама не звонила. Я звонил сам, раз в неделю, справлялся о здоровье. Она отвечала сухо, но вежливо. Аню не спрашивала. Я не настаивал.
В воскресенье мы поехали на дачу. Сами, без звонка. Мама копалась в огороде, увидела нас, выпрямилась, вытерла руки о фартук.
– Приехали, – сказала она.
– Приехали. Помочь.
Аня достала из сумки перчатки, подошла к грядке.
– Что делать, Нина Петровна?
Мама посмотрела на неё. Долго. Потом кивнула на морковку.
– Вон ту грядку прополоть надо. Сорняки задушили всё.
Аня присела, начала полоть. Мама стояла, смотрела. Потом подошла, присела рядом.
– Не так, – сказала она. – Тяни аккуратно, чтобы корень не повредить. Давай покажу.
Я смотрел на них со стороны. Две женщины на корточках, копаются в земле, переговариваются. Моя мама и моя жена.
Вечером сидели на веранде. Мама налила компот, поставила тарелку с пирожками.
– Аня, ты ешь, – сказала она. – Худая слишком. Рожать ещё.
Аня поперхнулась. Я замер. Но мама улыбнулась.
– Ладно. Я своё уже наговорила. Живите как знаете. А внуков я подожду. Если будут – хорошо. Нет – внушительный, нет.
Аня посмотрела на меня. Я кивнул.
– Спасибо, Нина Петровна, – тихо сказала Аня.
Мама махнула рукой.
– Ешьте давайте. Завтра ещё картошку окучивать.
Мы ели молча. За окном темнело, на веранде горела лампочка. Я смотрел на них и думал, что, кажется, всё налаживается.
Когда мы уезжали, мама вышла провожать. Стояла у калитки, куталась в платок.
– Приезжайте ещё, – сказала она. – Одна я тут скучаю.
– Приедем, мам, – пообещал я.
В машине Аня взяла мою руку.
– Знаешь, – сказала она. – А она ничего. Твоя мама.
– Знаю, – ответил я.
Мы выехали с просёлочной дороги на трассу. Впереди горели огни города. Аня положила голову мне на плечо и закрыла глаза.
Я сбавил скорость, включил поворотник и влился в поток.