Галина Петровна позвонила через три недели.
— Я звоню не для того, чтобы извиниться, — начала она. — Мне нужна помощь.
Я стоял на кухне и смотрел в окно. За три недели тишины я успел отвыкнуть от её голоса. Точнее — успел заметить, как без него стало тише. Не пустее. Именно тише.
— Слушаю, — сказал я.
— Полка, — сказала Галина Петровна после паузы. — У меня в коридоре. Отошла от стены. Виктор вешал ещё в девяносто восьмом. Я дёрнула — и она накренилась. Там книги стоят.
Я молчал.
— Антон, — голос стал чуть тише. — Ты единственный, кого я могу попросить. Сына у меня нет. Соседи — старики. А мастер из интернета приехал, посмотрел и сказал — три тысячи. За дюбели.
Последнее слово она произнесла без иронии. Просто — дюбели. Как будто теперь это был нормальный разговор.
— Когда? — спросил я.
— Если не затруднит — в субботу.
Я сказал Кате вечером. Она смотрела на меня секунды три, потом спросила:
— Ты поедешь?
— Поеду, — сказал я.
Катя кивнула и ничего не добавила. Но я видел — она выдохнула.
Квартира Галины Петровны оказалась меньше, чем я представлял.
Коридор узкий, обои светлые, местами потёртые у выключателей. Полка висела над тумбой для обуви — длинная, деревянная, с книгами в два ряда. Левый край отошёл от стены сантиметра на три. Дюбель вылез — стена старая, крошится.
Галина Петровна стояла в дверях кухни и смотрела, как я осматриваю крепление. Блузка другая — серая, не праздничная. И голос другой, когда сказала:
— Чай будешь?
— После, — сказал я.
Я снял книги, сложил на тумбу. Галина Петровна не комментировала. Это было непривычно — её молчание занимало пространство иначе, чем слова.
Я засверлил новые отверстия — чуть выше, где стена держала крепче. Вбил дюбели. Прикрутил полку. Достал уровень.
— Ты всегда с собой возишь? — спросила Галина Петровна.
— Всегда, — сказал я.
Она помолчала.
— Виктор тоже возил. В кармане куртки.
Я не ответил. Прижал уровень к полке — пузырёк встал ровно. Я поставил книги обратно. Галина Петровна подошла ближе и посмотрела на крепление. Долго. Потом тихо сказала:
— Держит?
— Держит, — сказал я.
За чаем она молчала дольше обычного.
Я сидел за столом — маленьким, покрытым клетчатой скатертью — и смотрел на кружку. Кружка была одна такая — с якорем. Остальные одинаковые, белые. Видимо, гостевая.
— Я не умею просить, — сказала Галина Петровна наконец. — Никогда не умела.
— Я заметил, — сказал я.
Она усмехнулась. Впервые за всё время — по-настоящему, без поджатых губ.
— Виктор говорил то же самое. Говорил — Галя, ты скорее стену сломаешь, чем попросишь соседа гвоздь забить.
Я ничего не сказал. Просто держал кружку двумя руками.
— Я не извиняюсь, — продолжила она. — Ты сказал мне правду тогда. Неприятную. Но правду. Я три недели злилась. Потом полка накренилась.
— Хорошо, что книги не упали, — сказал я.
— Хорошо, — согласилась она.
Снова тишина. За окном — голуби на карнизе, трамвай где-то далеко.
— Катя похудела, — сказала Галина Петровна. — Я вижу. Она не говорит, но я вижу. Это я виновата?
Вопрос был настоящий. Без манипуляции, без подтекста. Просто вопрос.
— Нет, — сказал я. — Она просто устаёт. Работа.
Галина Петровна кивнула. Поверила или нет — не знаю. Но больше не спрашивала.
Я допил чай и поднялся.
Галина Петровна проводила меня в коридор. Я надел куртку, посмотрел на полку — книги стояли ровно, левый край плотно прижат к стене. Держит.
— Антон, — сказала она, когда я уже взялся за ручку двери.
Я обернулся.
Галина Петровна стояла в коридоре и смотрела куда-то мимо меня. Не на полку. Не на дверь. Просто — мимо. Так смотрят, когда слова уже есть, но произносить их непривычно.
— Катя выбрала хорошо, — сказала она наконец. — Я не сразу это увидела.
Я не ответил сразу. Не потому что не знал что сказать. Просто слова были неожиданными — и торопиться с ответом не хотелось.
— Спасибо, Галина Петровна, — сказал я.
Она кивнула. Поправила край скатерти на тумбе — просто так, руки нашли себе занятие. Я вдруг подумал — это её версия того, как Катя перекладывает чашки. Одна привычка на двоих. Мать и дочь.
— Звони, если ещё что отойдёт от стены, — сказал я.
— Не отойдёт, — ответила она. — Ты хорошо закрепил.
Но в голосе была не критика. Просто констатация. Впервые — просто констатация.
Катя ждала дома.
Сидела на диване с книгой, но я видел — не читала. Страница не перелистывалась — я видел по закладке. Подняла взгляд, когда я вошёл.
— Ну?
— Починил, — сказал я. — Дюбели вылезли. Стена старая.
Катя кивнула. Помолчала. Потом спросила — осторожно, как спрашивают о чём-то важном, когда не уверены, хотят ли знать ответ:
— Она говорила что-нибудь?
Я снял куртку, повесил на крючок. Подумал.
— Сказала, что ты выбрала хорошо.
Катя опустила книгу на колени. Смотрела на меня секунды три. Потом отвернулась к окну — быстро, как отворачиваются, когда не хотят показывать лицо.
— Это много, — сказала она тихо. — Для неё — это очень много.
Я сел рядом. Не обнял сразу — просто сел. Плечом к плечу.
За окном темнело. Фонари зажглись один за другим — сначала дальний, потом ближний, потом тот, что прямо напротив окна. Катя так и сидела, смотрела на них.
— Она позвонит ещё, — сказал я. — Когда что-нибудь снова отойдёт от стены.
Катя усмехнулась. Негромко, но по-настоящему.
— Обязательно отойдёт.
Галина Петровна позвонила в следующую субботу.
Я взял трубку, и она сказала — без предисловий, без паузы:
— Антон, у меня кран на кухне капает. Ты разбираешься в кранах?
Я посмотрел на Катю. Катя смотрела на меня. Она слышала — трубка громкая.
— Разбираюсь, — сказал я.
— Тогда я жду, — сказала Галина Петровна и положила трубку.
Катя некоторое время молчала. Потом сказала:
— Она не извинилась.
— Нет, — согласился я.
— И не скажет спасибо заранее.
— Не скажет, — согласился я.
Катя смотрела на телефон в моей руке. Потом подняла взгляд.
— Ты поедешь?
Я убрал телефон в карман и взял куртку с крючка.
— Поеду.
Катя подошла и поправила воротник — молча, аккуратно, как поправляют что-то важное. Я накрыл её руку своей и подержал секунду.
— Она учится, — сказал я. — По-своему. Медленно. Но учится.
Катя кивнула. В глазах было что-то, что она не произнесла вслух. Не нужно было.
Я вышел. За спиной тихо закрылась дверь.
В кармане лежал уровень. Как всегда.