Ангелы на свалке
Павел никогда не считал себя чудовищем. Он считал себя прагматиком. Трезвым, здравомыслящим человеком, который, в отличие от своей жены, твердо стоял на земле обеими ногами.
Лиза же, напротив, постоянно парила в облаках. Её страстью, её проклятием, её единственной и неизменной любовью была живопись. Их небольшая двушка в хрущевке давно перестала быть просто квартирой. Она превратилась в мастерскую, склад и, как казалось Павлу, филиал сумасшедшего дома. Всюду, куда ни глянь, стояли, лежали и висели её «творения».
Лизины картины были странными. Она писала ангелов. Но это были не классические херувимы с пухлыми щечками и райскими трубами. Её ангелы были другими. Они ютились на задворках человеческого бытия. Ангел спящего бомжа на вентиляционной решетке метро, укрывающий его обрывком газеты. Ангел одинокой старухи, сгорбившийся над мусорным баком. Ангел бездомной собаки, грустно сидящий рядом на снегу. Ангел больничной очереди, устало привалившийся к стене.
Манера письма была под стать сюжетам — густая, шероховатая, с обилием серого, охристого и синего, цвета вечернего неба. Эти картины не радовали глаз, они заставляли остановиться и всмотреться. А Павел не хотел всматриваться. Он хотел уюта, горячего ужина и чтобы в прихожей не спотыкаться об эти чертовы подрамники.
Последней каплей стала картина, которую Лиза написала месяц назад. Она назвала её «Ангел Валютной Ипотеки». На полотне размером с добрую дверь был изображен мужчина в дорогом, но помятом пальто, стоящий на краю моста. Рядом с ним, положив голову ему на плечо, сидел ангел. Не бесплотный дух, а существо с усталыми глазами и тонкими, почти прозрачными крыльями за спиной, одетое в такое же помятое пальто. Они были странно похожи.
— Лиз, это уже ни в какие ворота, — сказал тогда Павел, глядя на огромное полотно, перегородившее проход в спальню. — Это депрессивно. Это просто страшно. Кому это нужно?
— Это нужно им, — тихо ответила Лиза, кивнув на картину. — Им, кто чувствует себя на дне. Чтобы знали, что даже там они не одни.
Павел только рукой махнул. Он работал в сфере продаж, и его мир строился на конкретных величинах: план, процент, прибыль. В мире Лизы не было ничего конкретного, кроме хаоса.
А потом случилось то, что сделало его «прагматизм» окончательным и бесповоротным. Он пришел с работы, уставший, злой. Сорвал сделку, начальник устроил разнос. Дома его ждал сюрприз. Лиза, сияющая, как начищенный самовар, сообщила, что уходит от него.
— Я задыхаюсь здесь, Паша, — сказала она, упаковывая свой видавший виды рюкзак. — Ты не веришь в меня. Ты не веришь в то, что я делаю. Ты видишь в моих ангелах только грязь, а я вижу в них свет. Самый трудный свет, который только можно увидеть. Я не могу так больше.
Павел, оглушенный усталостью и злостью, не стал её удерживать. Он лишь крикнул вдогонку, когда за ней захлопнулась дверь:
— И правильно! Иди, твори! Посмотрим, как твои ангелы накормят тебя завтра!
Оставшись один, он первым делом почувствовал… свободу. Можно, наконец, выдохнуть. Навести порядок. Он решительно прошелся по квартире, мысленно составляя план зачистки территории.
На следующий день была суббота. Павел засучил рукава и начал великое избавление. Ангелы полетели вон. Все до единого. Он вытаскивал их из-за шкафов, снимал со стен, стаскивал в кучу в коридоре. Сорок три картины. Сорок три пары печальных, усталых, но удивительно добрых глаз смотрели на него, пока он, пыхтя, таскал их во двор. К мусорным бакам он их не понес — было лень. Просто сложил горкой прямо на газон, где местные бомжи обычно грелись на солнце. Пусть забирают, если надо. Холсты же можно использовать, или просто как дрова. Ему было все равно.
Три недели пролетели как один день. Павел привыкал к одиночеству, к пустой квартире, к тишине. Но в тишине этой ему чего-то не хватало. Не хватало её возни, запаха красок, даже того, как она, задумавшись, грызла кисточку. Он гнал эти мысли прочь, заглушая их работой и телевизором.
В ту субботу Павла потащил в центр города его коллега, Сергей. Сергей был «продвинутым», ходил на вернисажи, разбирался в современном искусстве и считал это признаком хорошего тона.
— Там, говорят, что-то сенсационное! Какой-то новый гений! — тараторил он, пока они шли к выставочному центру. — Все работы сметают в первый же час. Говорят, ангелы какие-то особенные. Не попса, а реально трогает за душу.
Павел шел нехотя, думая о своем. Зал был полон народу. Публика — от студентов с блокнотами до солидных коллекционеров в дорогих очках. Павел без интереса скользил взглядом по стенам, пока Сергей не схватил его за локоть.
— Смотри! Вот же они!
Павел поднял голову и застыл, будто налетел на стеклянную стену.
Прямо перед ним висела картина «Ангел Валютной Ипотеки». Мужчина в пальто на мосту и его грустный двойник с крыльями. Рядом — «Ангел больничной очереди». Ещё дальше — «Ангел бомжа».
На стене, под стеклом, висела табличка с названием и именем автора. Имя было: Лиза В.
Это были её работы. Все до единой. Его мусор. Сваленная на газоне мазня, от которой он так спешил избавиться.
— Фантастика, правда? — услышал он рядом восхищенный шепот какой-то женщины в очках. — Эта Лиза В. — просто открытие. Говорят, она нищая, живет неизвестно где, а картины свои чуть ли не на помойке нашла, где их кто-то выбросил. Вы представляете? Такой символизм! Ангелы на свалке! Это же метафора того, как общество относится к своим изгоям!
Павел почувствовал, как подкашиваются ноги. К горлу подступила тошнота.
— Да, — подхватил её спутник, солидный мужчина с седой бородкой. — Говорят, она просто раздавала их прохожим на улице, а потом кто-то принес их сюда, в галерею, и устроил показ. Искусство, возвращенное из небытия. Гениальный пиар-ход. И сами работы… В них столько боли и света одновременно. Я уже купил две.
Павел, шатаясь, подошел поближе. К его «Ангелу Ипотеки» была прикреплена красная наклейка — «Продано». Цена, указанная в каталоге, заставила его глаза полезть на лоб. Это была его трехмесячная зарплата.
Сергей что-то говорил, дергал его за рукав, но Павел ничего не слышал. Он смотрел на ангелов, которых собственноручно вышвырнул в грязь, и видел их по-новому. В ярком свете выставочного зала, в дорогих рамах, они больше не казались ему грязными и убогими. Они были величественны в своей скорби. Грунт на холстах кое-где был поцарапан — видимо, когда он их тащил. Эти царапины теперь выглядели как шрамы, делающие их ещё более настоящими.
Он вспомнил, как Лиза смотрела на эти картины. Как она говорила о «трудном свете». А он видел только сор, который надо вынести.
Павел медленно побрел к выходу. Ему было душно. В вестибюле, у небольшого столика с минералкой, стояла девушка в простом сером платье. Она раздавала автографы, устало улыбаясь. Это была Лиза. Похудевшая, с темными кругами под глазами, но с удивительно спокойным и ясным взглядом.
Она посмотрела на Павла. В её глазах не было ни злости, ни торжества. Только легкая, чуть заметная грусть, которую он так часто видел на её картинах.
— Привет, Паш, — просто сказала она. — Тоже пришел посмотреть на ангелов?
Павел открыл рот, но не смог произнести ни слова. Он хотел сказать, что это он, что это он их выбросил. Но слова застряли в горле, как куски льда. Вместо этого он прошептал:
— Лиза… Я… я не знал.
Она кивнула, словно ожидала этого.
— Я знаю, Паш. Ты никогда не знал. И не хотел знать. Но ангелы… они всегда знают. И они возвращаются. Даже со свалки.
Она слегка коснулась его руки, развернулась и ушла обратно в зал, к своим ангелам, к людям, которые наконец-то научились их видеть.
А Павел так и остался стоять в пустом вестибюле, глядя на блики солнца на мраморном полу. Ему вдруг показалось, что за его спиной, положив усталую голову ему на плечо, тоже кто-то стоит. С усталыми глазами и тонкими, почти прозрачными крыльями. Ангел упущенного шанса. И крылья у этого ангела были перепачканы мусором.