Мой отец вышел в окно на восемнадцатом этаже, когда мне было девять лет, и я до сих пор помню этот сухой щелчок балконной защелки, который отсек мою нормальную жизнь от того ада, что начался потом. Я стояла в коридоре, сжимая в руках какую-то дурацкую игрушку, и видела только его сутулую спину в серой домашней футболке, как он перекинул одну ногу через подоконник, замер на мгновение, будто проверяя температуру воздуха, и просто соскользнул вниз без единого звука. Он даже не обернулся, чтобы посмотреть на меня в последний раз, и эта его трусость до сих пор жжет мне внутренности, потому что он просто бросил меня одну с матерью, которая к тому моменту уже год как гнила заживо от рака мозга.
Мама была для него всем миром, он любил ее до какой-то болезненной деформации психики, и когда она превратилась в мычащее тело, которое не узнавало его и постоянно ходило под себя, его мозг просто не выдержал этого зрелища. Он решил, что полет вниз — это лучший выход, чем каждый день вытирать слюни женщине, которая когда-то была его королевой, и ему было плевать, что за его спиной остается девятилетний ребенок, которому теперь придется делать всю эту грязную работу за него.
Следующие полгода я жила в квартире, которая постепенно превращалась в морг. Соседи особо не интересовались, куда делся отец, я всем врала, что он в длительной командировке, а маме просто плохо, и она спит. У нас оставались запасы еды, папины карточки, и я как-то умудрялась заказывать продукты, лишь бы никто посторонний не зашел внутрь. Это были полгода ежедневного кошмара, когда я, маленькая девочка, должна была выполнять функции сиделки, санитарки и уборщицы в одном флаконе. Мама уже совсем ничего не соображала, ее мозг превращался в кашу из-за опухоли, и она просто лежала, глядя в потолок стеклянными глазами. Самым страшным была физическая нагрузка. Представь себе ребенка, который пытается перевернуть взрослую, хоть и исхудавшую женщину, чтобы у нее не было пролежней. Я упиралась ногами в кровать, хваталась за простыню и тянула ее на себя до хруста в позвоночнике, обливаясь потом и слезами.
Я знала, что если не сделаю этого, на ее теле появятся страшные черные дыры, которые пахнут разложением. Мытье мамы — это вообще отдельная тема, от которой меня до сих пор подташнивает. Она ходила под себя постоянно, моча и кал впитывались в матрас, и мне приходилось каждый день стаскивать с нее эти тяжелые, вонючие простыни, тащить тазы с теплой водой из ванной и тереть ее кожу губкой, стараясь не смотреть ей в лицо. Я плакала от вони, от собственного бессилия, от того, что мои руки постоянно пахли хлоркой и испражнениями, но я продолжала это делать, потому что панически боялась, что если я уйду в школу и оставлю ее одну, у нее случится припадок и она просто захлебнется собственной рвотой. Эти припадки были регулярными: ее выгибало дугой, она хрипела, изо рта шла густая пена, и я садилась рядом, придерживая голову, чтобы она не раздробила себе зубы о бортик кровати. К моменту ее смерти я уже была не ребенком, а каким-то выгоревшим существом с пустыми глазами.
Когда мама все-таки умерла, на пороге появились мои «спасители» — родная сестра матери, тетя Света, и ее муж Олег. Они не приезжали помогать, когда мама была жива, они не приехали на похороны отца, отговорившись какими-то мелкими проблемами, но как только встал вопрос о наследстве, они прилетели быстрее стервятников. Мой отец был очень обеспеченным человеком, у него был строительный бизнес, который приносил отличные деньги, у нас была огромная четырехкомнатная квартира в элитном доме, набитая дорогой техникой и антиквариатом, и приличные суммы на банковских счетах, которые папа копил на мое обучение.
Тетя Света оформила опеку за неделю, пустив пыль в глаза социальным службам своей напускной скорбью и рассказами о том, как она «не бросит кровиночку». На деле же их интересовал только доступ к активам. Нашу квартиру продали через месяц после оформления всех бумаг. Света заливала мне в уши, что «тебе там будет слишком больно из-за воспоминаний», но я видела, как она жадно пересчитывала пачки денег, которые ей передавал риелтор. Меня перевезли в их обшарпанную трешку на окраине, где обои отваливались слоями, а в подъезде вечно пахло мусоропроводом и мочой. Почти все деньги от продажи и те суммы, что оставались на счетах, они с Олегом начали методично и безудержно проигрывать в подпольных казино и на спортивных ставках, потому что оба оказались кончеными лудоманами, которые до этого жили в долгах, а тут дорвались до золотой жилы.
Мои родственники были максимально отталкивающими личностями, от которых за версту несло дешевым табаком и какой-то бытовой неопрятностью. Тетя Света была женщиной с вечно сальными волосами, собранными в нелепый пучок, ее лицо всегда казалось опухшим от постоянного недосыпа и алкоголя, который они начали употреблять в промышленных масштабах на папины деньги. Она ходила по дому в засаленном халате с пятнами от еды и постоянно ковыряла в зубах спичкой, глядя на меня с такой нескрывемой неприязнью, будто я была сорняком в ее идеальном саду. Олег был ей под стать — мелкий, суетливый мужичонка с бегающими глазками и вечно потной шеей, он считал себя великим комбинатором, хотя на деле только и умел, что сосать пиво из баклажки и орать на телевизор, когда его очередная ставка не заходила.
У них был сын Денис, мой двоюродный брат, избалованный и жестокий ребенок, который быстро просек, что я в этом доме на правах бесправной прислуги. Меня заставляли делать абсолютно всё: мыть полы, стирать их грязное белье вручную, готовить еду на всю ораву и нянчиться с Денисом, который мог ударить меня или плюнуть в тарелку просто потому, что ему было скучно. Если я пыталась возражать, в ход шли физические наказания. Света любила ставить меня коленями на сухой горох в углу кухни, и я могла стоять там по четыре часа, пока ноги не превращались в сплошную синюю гематому, а Олег предпочитал «мужское воспитание» — он бил меня ремнем или просто давал затрещины так, что у меня искры из глаз летели.
Конфликты в этом доме вспыхивали постоянно, и они никогда не были обычными семейными ссорами, это была планомерная травля. Один из самых грязных случаев произошел, когда мне было двенадцать. Олег проиграл за ночь какую-то огромную сумму, и ему нужно было срочно отдавать долг. Он ворвался в мою комнату — точнее, в тот закуток за шкафом, который они мне выделили — и начал рыться в моих вещах. Он искал золотые часы моего отца, которые я успела спрятать в подкладке старого рюкзака. Эти часы были последней вещью, которая напоминала мне о доме.
Я вцепилась в рюкзак, крича, что это мое и он не имеет права трогать чужое. Олег просто отшвырнул меня к стене так, что я ударилась головой о полку, и начал орать, что в этом доме нет ничего моего, что я — приживалка, которая объедает их семью, и что он имеет право забрать любую вещь в счет оплаты моего содержания. Я сквозь слезы выкрикнула ему, что он — вор, который просадил деньги моих родителей в своих вонючих автоматах. В этот момент на крик прибежала Света. Она не стала его останавливать, наоборот, она начала шипеть на меня, называя «гнилой породой» и «маленькой гадиной», которая смеет считать деньги своих благодетелей. Она держала меня за руки, пока Олег резал мой рюкзак ножом, чтобы достать часы. Когда он их нашел, он просто сплюнул мне на ноги и ушел, а Света еще час заставляла меня перемывать всю посуду в доме холодной водой в качестве наказания за «длинный язык».
Другой конфликт случился из-за их сына Дениса, когда мне было четырнадцать. Этот мелкий урод взял мои школьные учебники и решил устроить из них костер прямо на балконе, просто чтобы посмотреть, как весело горит бумага. Когда я увидела пламя и попыталась спасти книги, он начал смеяться и толкать меня. Я не выдержала и дала ему пощечину. Денис завыл так, будто я ему руку отрубила. Света прилетела с кухни, вооруженная скалкой, и начала бить меня по спине и плечам, крича, что я калечу ее «ангелочка». Я тогда не стала забиваться в угол, я встала в полный рост и сказала ей, что ее ангелочек — будущий зэк и психопат, и что если она еще раз меня ударит, я пойду в школу и разденусь перед завучем, чтобы все увидели мои синяки и шрамы от гороха.
Я аргументировала это тем, что опека не погладит их по головке, когда узнает, куда делись двадцать миллионов с продажи квартиры, если в холодильнике у нас только просроченный кефир и дешевая лапша. Света тогда реально испугалась, она замахнулась, но не ударила, ее рука дрожала от бессильной злобы. Она понимала, что я уже не та маленькая девочка, которую можно забить до полусмерти в тишине, и что я начинаю понимать истинную цену их «заботы». После этого случая они стали действовать тоньше — начали морить меня голодом, закрывать в туалете на всю ночь или заставлять перестирывать горы постельного белья вручную по несколько раз, утверждая, что от него все еще пахнет моим «нищебродством».
К шестнадцати годам обстановка в доме накалилась до предела. Олег совсем потерял связь с реальностью, он набрал микрозаймов под огромные проценты, потому что в казино ему больше не везло, а папины деньги давно закончились. Они начали продавать мебель из квартиры, у нас в гостиной стоял только старый матрас, на котором они спали. Конфликт, который стал последней каплей, произошел ночью. Олег пришел домой абсолютно невменяемый, от него разило водкой и какой-то химической дрянью. Он ворвался ко мне и начал требовать мой паспорт. Он хотел оформить на меня какой-то левый кредит через своих знакомых, потому что на себя ему уже не давали ни копейки. Я отказалась наотрез, я понимала, что если я отдам паспорт, я навсегда останусь в долгах у государства и никогда не выберусь из этого болота.
Олег начал меня избивать методично, профессионально, стараясь не попадать по лицу, чтобы не привлекать внимание в школе. Он бил меня под дых, по почкам, по бедрам, оря, что я — обуза, которую он кормил семь лет, и теперь пришло время отдавать долги. Света стояла в дверях, пошатываясь от пьянства, и поддакивала ему, говоря, что «от этой дряни всё равно нет никакого прока». В тот момент я почувствовала такую холодную, кристальную ненависть, что мне стало всё равно. Я дождалась, когда они оба отрубятся после очередной бутылки, собрала свой рюкзак, в который заранее спрятала паспорт, свои немногие вещи и деньги, которые я втихую копила больше года, подрабатывая уборщицей в аптеке после школы. Я вышла из их дома в три часа ночи, и когда я закрывала за собой дверь, у меня даже сердце не дрогнуло. Я знала, что за этой дверью остались два живых трупа, которые сожрали моё детство, и я больше никогда не позволю им даже дышать в мою сторону.
Прошло несколько лет, я выгрызла себе место под солнцем, работала на трех работах, снимала углы, училась по ночам и в итоге встала на ноги. Я узнала через старых знакомых, что жизнь моих родственников превратилась в сточную канаву. Поскольку они проиграли всё имущество и залезли в дикие долги перед какими-то очень серьезными людьми из теневого бизнеса, квартиру у них отобрали силой. Олега за долги сильно покалечили в какой-то подворотне — ему перебили позвоночник и оставили инвалидом, который теперь даже ложку держать не может. Тетя Света окончательно спилась, она выглядит как глубокая старуха в свои сорок с небольшим, живет в каком-то полуразрушенном бараке в пригороде и побирается на вокзале, собирая бутылки и картон.
Самое ироничное, что их любимый сыночек Денис, в которого они вкладывали остатки ворованных денег, в итоге сел в тюрьму за разбой и грабеж своих же родителей, когда они отказались давать ему деньги. Недавно Света как-то нашла мой номер и позвонила, она выла в трубку, захлебываясь соплями, просила «простить старую обиду» и перечислить ей хотя бы пару тысяч на лекарства для умирающего Олега. Я слушала ее хриплый, пропитый голос и вспоминала, как стояла на горохе, как пахла мамина болезнь и как Олег забирал мои последние вещи. Я просто ответила ей, чтобы она пошла и сделала ставку на свою оставшуюся почку, может быть, в этот раз ей повезет, и положила трубку. Карма в России работает медленно, но когда она догоняет, она бьет наотмашь, и я не чувствую к ним ничего, кроме брезгливости, как к тем простыням, которые я когда-то стирала в девять лет.