Здравствуйте. Представляю вам мрачную версию "Чебурашки"
Свет был первым врагом. Он пробивался сквозь заиндевевшее стекло тонкой, холодной иглой, заставляя веки смыкаться сильнее. Будильник на тумбочке, старый 'Витязь', жужжал, как запертая муха, вибрируя на фанере. Гена нащупал его рукой, даже не открывая глаз. Щелчок, тишина, и только отдаленный гул ТЭЦ за окном.
Он сел. Спина отозвалась привычным, тупым уколом. Тридцать лет на заводе 'Знамя' — пятнадцать сварщиком, еще пятнадцать слесарем на разгрузке. Ему было всего пятьдесят пять, но зеркало над раковиной в тесной кухне показывало глубокие борозды вокруг рта и глаза, выцветшие от вечного снега и дыма. Гена набрал ледяной воды в ладони, плеснул в лицо.
В этой квартире он жил один последние двадцать лет. Сначала уехала жена, устав от запаха мазута и его молчания. Потом дочь выросла, вышла замуж за какого-то предпринимателя в областном центре и забыла дорогу обратно. Остался только он и пустота, которую не удавалось заполнить ни сменным графиком, ни вечерними новостями.
Сварив жидкий чай, Гена подошел к окну. Вид был всегда один и тот же: море серых панельных домов, похожих на ряды надгробных плит, бесконечная вереница заснеженных крыш гаражей кооператива 'Дружба' и, на горизонте, оскал заводских труб, выплевывающих в свинцовое небо грязно-белый дым. Казалось, время в этом городе застыло, как муха в янтаре, только янтарь был ледяным и грязным.
Сегодня была его смена. 'Знамя' дышало на ладан, платили копейки, но это было единственное место, где он был нужен. Гена оделся быстро: потертая рабочая куртка, видавшая виды ушанка, валенки. Спустился по лестнице, пахнущей кошачьей мочой и дешевым табаком. Вышел на улицу. Мороз ударил по лицу, как пощечина.
Гаражный кооператив 'Дружба' лежал по пути к проходной. Гена шел туда за болгаркой, которую вчера забыл забрать из своего гаража. Снег под ногами скрипел, как старая кровать. Ворота гаражей были покрыты ржавчиной, многие покосились. Вдали, между тридцать вторым и тридцать четвертым гаражами, тускло горел единственный фонарь, отбрасывая длинные тени.
Гена подошел к своему гаражу, открыл навесной замок. Внутри пахло старым металлом, бензином и сыростью. Он нашел болгарку, сунул ее в сумку. Уходить не хотелось. В этом хаосе запчастей, старых шин и банок с краской он чувствовал себя безопаснее, чем в пустой квартире. Он присел на перевернутый масляный бак, закурил.
Сигарета догорела почти до фильтра, когда он услышал этот звук. Это не был ветер или скрип ворот. Это был слабый, тонкий писк. Похожий на щенячий, но какой-то… другой.
Гена прислушался. Звук доносился снаружи, откуда-то из-за мусорных контейнеров у тридцать четвертого гаража. Он вышел, щурясь от света фонаря.
У тридцать четвертого гаража, укрытый от ветра мусорными контейнерами, лежал ящик. Обычный фанерный ящик из-под фруктов, мокрый и покосившийся. Из него и доносился писк.
Гена подошел. Ящик был набит старым картоном, какими-то тряпками. И там, среди этого хлама, что-то шевелилось. Что-то серое, маленькое и совершенно чужое.
Сначала он подумал — крыса. Крупная городская крыса. Но когда он протянул руку, существо подняло голову. И Гена замер.
Это был ребенок. Совсем маленький, худой, замотанный в какие-то грязные обрывки ткани. На нем была нелепая, самодельная вязаная шапка, грязно-бежевого цвета. И самое странное — к этой шапке были пришиты два огромных, нелепых вязаных уха. Они торчали в стороны, нелепые и жалкие.
Ребенок поднял глаза. Они были огромными, темными, полными слез и абсолютного, беспросветного отчаяния. Он не плакал, он только пищал, сжимаясь от холода. Рядом с ним, в ящике, лежали несколько замерзших, сморщенных апельсинов, один из которых был наполовину раздавлен.
— Ты кто? — хрипло спросил Гена, хотя понимал, что ответа не будет.
Ребенок только сильнее сжался в комок, спрятав лицо в нелепые вязаные уши. Вдали, у проходной завода, взвыла сирена. Начиналась смена.
Гена стоял, не зная, что делать. Оставить его здесь — значит, обречь на смерть. Взять с собой… Куда? На завод? В полицию? В его пустую, холодную квартиру?
Он посмотрел на нелепые уши, на замерзшие апельсины, на огромные, полные отчаяния глаза. Слишком много отчаяния для такого маленького существа. Такое отчаяние он видел только в зеркале.
Гена вздохнул, этот вздох прозвучал как хруст ломающегося льда. Он протянул руки, осторожно, стараясь не спугнуть, поднял ящик вместе с ребенком.
Ящик был легким. Почти невесомым.
Гена пошел прочь от гаражей, прочь от проходной завода, в сторону своей серой панельной пятиэтажки. Смена начиналась, но для него это больше не имело значения. Теперь у него была другая, нелепая и опасная, ответственность. Ответственность, которая пищала и пахла замерзшими апельсинами в его руках.
Продолжение следует.