Всем привет, друзья!
В последнее время всё большее значение приобретает работа по рассекречиванию архивных фондов, позволяющая пролить свет на самые трагические и героические страницы истории нашей Родины. Решение Управления Федеральной службы безопасности по Псковской области снять гриф секретности с документов, повествующих о зверствах фашистских пособников на оккупированной территории, — шаг огромной важности. Это не просто дань памяти прошлому, это суровое предупреждение настоящему, попытка разорвать порочный круг умолчания, который позволяет взрастать зёрнам новой вражды.
В центре нашего повествования — материалы расследований Государственной чрезвычайной комиссии (ГЧК), проводившихся в 1945–1946 годах, а также позднейшие судебные процессы. Они проливают свет на деятельность подразделений эстонской полиции безопасности, айнзацгрупп СД и тайной полевой жандармерии, чьими руками гитлеровцы вершили свой кровавый «новый порядок» на древней псковской земле. Сегодня, когда в некоторых соседних республиках предпринимаются попытки переписать историю и представить палачей жертвами, правда, зафиксированная в пожелтевших от времени протоколах, звучит особенно весомо.
ЛАНЁВА ГОРА: ТРАГЕДИЯ, ОБРЕТШАЯ ИМЯ
Название небольшой деревни Ланёва Гора, раскинувшейся в двух десятках километров от Пскова, быть может, и не столь известно, как печально знаменитая порховская Красуха. Однако для истории значимы все факты, все свидетельства минувшей войны. Есть одна общая боль и одна общая ответственность. Именно здесь, 22 октября 1943 года, развернулась одна из наиболее чудовищных драм, когда-либо пережитых советскими людьми в годы фашистской оккупации.
В тот день каратели 1-го и 3-го взводов 37-го полицейского батальона — формирования, укомплектованного эстонскими националистами, поступившими на службу к гитлеровцам, — учинили дикую расправу над мирными жителями. Согласно архивным данным, жертвами кровавой акции стали 65 человек. Сухая статистика обретает плоть и кровь, когда мы обращаемся к строкам архивной справки: среди погибших числятся «3 ребёнка грудного возраста и 29 детей в возрасте до 14 лет». Остальные — женщины и старики, те, кто не мог держать в руках оружие и представлять хоть какую-то угрозу для вооружённых до зубов эсэсовцев.
Историки, исследующие период оккупации, выдвигают различные версии, подтолкнувшие захватчиков к этой варварской акции. По одной из них, расправа стала следствием карательной операции, спровоцированной действиями партизан. Отряд под командованием Ивана Воробьёва устроил засаду на немецкую автоколонну на подступах к деревне, нанеся противнику ощутимый урон. В ответ оккупационные власти, следуя своей человеконенавистнической логике, решили провести так называемую «экзекуцию», призванную запугать местное население и лишить народных мстителей поддержки.
Согласно другой точке зрения, уничтожение деревень, подобных Ланёвой Горе, носило планомерный характер и было тесно связано со строительством оборонительного рубежа «Пантера». Трудоспособное население угонялось на принудительные работы в Эстонию или Германию, а «нетранспортабельные» — старики, инвалиды, женщины с малыми детьми — подлежали физическому уничтожению как ненужные свидетели и лишние рты. Как бы то ни было, результат был один — сожжённые дома, истерзанные тела и осиротевшие дети, чудом выползшие из огня.
«РАБОТА», ОПЛАЧЕННАЯ КРОВЬЮ
Кто же были те, кто, прикрываясь формой и оружием, вершил этот бессудный и жестокий суд? Ответ на этот вопрос дают показания самих участников событий, которые спустя почти три десятилетия, в 1972 году, предстали перед советским судом, будучи выведенными на чистую воду органами государственной безопасности.
Энн Оодла, командовавший во время расправы 3-м взводом, на допросе с присущей уголовнику изворотливостью пытался представить свои действия как вынужденное исполнение приказа, однако детали, которые он выдаёт, рисуют образ хладнокровного убийцы:
«Это было в октябре 1943 года, когда пришёл приказ выступить в одну из деревень Псковской области... Лейтенант Хольм, командир 3-й роты, отправился туда на автомобиле вместе с лейтенантом Кыппом и солдатами. Когда мы достигли деревни, то увидели, что лейтенант Хольм и ещё одиннадцать солдат убиты... Лейтенант Вахтре отдал приказ: «Всех людей деревни согнать!». Потом последовал новый приказ: «Развести по домам, там расстрелять и сжечь». По приказу Вахтре я принял командование 3-м взводом. Вместе с солдатами Лыхмусом, Алуоя и Калласте я ходил по домам и расстреливал. В первом доме был один мужчина, мы дали залп и убили его. Во втором — находились четыре женщины. Каждый из нас застрелил по одной... В третьем доме было семь человек, из них четверо детей и три женщины. Я стрелял в каждом доме и считаю, что убил четырёх. Признаю себя виновным...»
Однако наиболее откровенен и циничен в своих показаниях рядовой Иоханнес Алуоя. Его рассказ лишён даже намёка на раскаяние, это сухая, почти протокольная фиксация факта массового убийства:
«Оодла приказал солдатам собрать всех в одно место — к разбитой автомашине... Потом он отобрал из толпы пять женщин и указал дом, куда их отвести. После этого я, Оодла, Лыхмус и Калласте отвели всех в указанный дом и расстреляли. Оодла лично убил двоих из своего «кольта». Троих убили я, Лыхмус и Калласте. Неожиданно одна из женщин начала подавать признаки жизни, но Оодла добил её из пистолета. После этого никто признаков жизни не подавал — все были мертвы... Затем Оодла отобрал ещё двух женщин, у одной из которых на руках был грудной ребёнок... Первым стрелял Оодла. Он из пистолета сразу убил ребёнка. Женщины закричали. Мать повернулась к нам спиной, закрывая телом ребёнка. Оодла крикнул: «Залп!». Мы трое вскинули винтовки и дали залп»
Читая эти строки, невольно задаёшься вопросом: что двигало этими людьми? Какая нравственная порча должна была поразить человека, чтобы он мог хладнокровно, с близкого расстояния расстреливать женщин и младенцев? Материалы следствия дают исчерпывающий ответ. Многие из тех, кто вступил в ряды 37-го батальона, руководствовались отнюдь не высокими идейными соображениями, а самой примитивной корыстью и желанием поживиться за чужой счёт.
На допросах бывшие полицаи откровенно рассказывали о вербовке: гитлеровцы сулили им не только «кормить, одевать и развлекать», но и предоставить за три месяца службы по три гектара земли и, в качестве особого поощрения, десять русских рабов. Так, тот же Иоханнес Алуоя, уроженец волости Вара, на допросе простодушно заявлял, что, записываясь в полицейский отряд, никаких политических целей не преследовал, «ненависти к советской власти тоже не питал, тем более, что врагом её себя не считал». За свою кровавую «работу» он и его подельники получали ежемесячное жалованье — около ста немецких марок.
«Отрабатывать» эти деньги приходилось сполна. Рядовой Вальтер Кукк описывает процедуру с убийственной простотой:
«Ко мне подошёл мой командир Теммер и сказал, показывая на них: «Расстрелять, а дома сжечь. Иди, выполняй — вот твоя работа!». Затем он указал на группу из трёх женщин и двоих детей. Исполняя приказ, я повёл их в дом... Люди стали заходить в коридор. Сначала вошли две женщины, потом дети… Последняя женщина должна была войти в коридор, и тогда я вскинул винтовку, хорошо прицелился и выстрелил...»
МУЖЕСТВО ВЫЖИВШИХ И ПРИМЕРЫ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ
На фоне этих чудовищных признаний ещё ярче и трагичнее звучат свидетельства тех, кому посчастливилось выжить в той мясорубке. Жительница Ланёвой Горы Анна Данилова, 1921 года рождения, на процессе рассказывала:
«Я тот день, 22 октября, до самой смерти помнить буду. Всю нашу деревню сказнили. Семьями убивали, никого из роду не оставили. Нас согнали у колодца. Солдаты совещались с полчаса, потом один приказал идти по домам... Когда мы вошли, охранник остался на улице. Минут через двадцать я увидела, как из соседнего дома вышел солдат и пальнул по крыше одиночным — видимо, зажигательным. Всё сразу загорелось. Потом каратель зашёл к нам, выругался матом по-русски и приказал повернуться спиной. Начал стрелять. Убили отца и мать, меня ранило в ногу. Тётя упала, но осталась цела... Очнулась — дом уже горит. Тётя сказала: уходить надо. Я выползла на улицу — карателей нет. Всю ночь пролежала в окопе, боялась, что вернутся. А утром меня нашёл какой-то парнишка и на подводе отвёз в Дмитрово...»
Девятилетняя Галя Удальцова стала свидетельницей не только расстрелов, но и предшествующих им истязаний, которым каратели подвергали сельчан, пытаясь выведать информацию о партизанах. Её детская память сохранила мельчайшие детали того ада:
«Сначала пришли партизаны. Они наблюдали за карателями в соседней деревне. Мы бегали вокруг, но они сказали: идите прочь! Мы разбежались. Потом приехала машина с карателями, начался бой... Мы спрятались в окопе, пока они снова не пришли. Выгнали нас и погнали к колодцу. Там был офицер в шинели. Он допрашивал мальчишку лет десяти, по-русски ломано: почему не сказал, что партизаны были? Мальчик молчал. Его за уши таскали, прикладом били. Сергея Манцерова тоже били прикладами, ногами, переносицу сломали — кровь сильно шла... Солдаты говорили не по-русски, потом скомандовали: по домам! Зашли за нами двое. Сразу стрелять начали: я видела, как упали сестра и маленький братик. Потом дом загорелся, дышать трудно стало. Я заплакала, кот кричал. Мы с мамой поползли к окну, рама уже горела, толкнули её — она вывалилась. Я вылезла, потом мама. Сверху головешки сыплются. Кругом стон, крики. Мама шепчет: не шевелись, а то увидят и добьют»
Однако даже в этом царстве смерти и насилия находилось место для простого человеческого участия. Материалы дела донесли до нас историю Пауля Теммекуна, эстонца по национальности, который, будучи мобилизован в тот же батальон под угрозой голода и безработицы (как он сам объяснял: «Нужно было кормить семью, жену и троих детей»), сумел сохранить в себе способность к состраданию. Его свидетельство — важнейший нравственный акцент всего процесса:
«Когда немцы вошли в Эстонию, была безработица. Поэтому я пошёл служить в охранный батальон... В тот день, после боя, когда людей согнали у колодца, ко мне подошёл унтер-офицер Пяхн и сказал: «Теммекун, не хочешь ли почистить оружие?». Я понял, что это значит — принять участие в расстреле. Я отказался, ответив, что благодарю Бога за то, что остался жив, но не буду убивать ни женщин, ни детей. После этого Пяхн направился к колодцу и отдал приказ солдатам развести жителей по домам и расстрелять. С мирными жителями бой был дольше, чем с партизанами»
Этот поступок, грозивший ему самому расстрелом за невыполнение приказа, — яркое свидетельство того, что даже в самой человеконенавистнической системе находятся те, кто способен сохранить верность общечеловеческим принципам морали. И эти люди — тоже часть истории, которую мы обязаны помнить.
Схожая ситуация описана и Марией Бариновой, прятавшейся в силосной яме за околицей:
«В яме было семеро: я, Васильева Мария с сыном, Александрова Агафья, беженец-старик с двумя внуками. А моя 90-летняя бабушка осталась в доме — не могла ходить... Потом пришёл немец и зажёг соседние скирды. Он подошёл к нам, постоял, посмотрел. В деревне уже горели дома, слышались выстрелы. Я очень просила его, показывала на горящий дом, чтобы он спас бабушку. Но немец ничего не сказал, повернулся и пошёл прочь. Он в нас не стрелял и ничего не сделал. Потом люди говорили, что деревню сжёг эстонский карательный отряд»
ВОЗМЕЗДИЕ И УРОКИ ИСТОРИИ
Прошли десятилетия. Прятаться по чужим углам, менять фамилии и заметать следы палачам удавалось долго. Но рука правосудия — пусть и не сразу — настигла их. В 1972–1973 годах в Пскове состоялся открытый судебный процесс над группой бывших карателей из 37-го батальона. Он вызвал огромный общественный резонанс не только в Псковской области, но и во всей стране, особенно в Эстонии, откуда были родом подсудимые. Газеты «Правда», «Известия», «Советская Эстония» подробно освещали ход заседаний, печатали стенограммы допросов, рассказывали о горе свидетелей и нераскаянности убийц.
Это был суд не только над конкретными преступниками — Энном Оодла, Карлом Пяхном, Иоханнесом Алуоя, Августом Кукком и другими. Это был суд над фашизмом и его приспешниками, над идеологией расового превосходства и национальной исключительности. Советская Фемида вынесла свой приговор, и он был суров, но справедлив.
13 июня 1973 года прозвучал вердикт. Оодла, Пяхн, Алуоя и Август Кукк были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу. Бернхард Кангур получил 15 лет лишения свободы, а Вальтер Кукк — 10 лет без ссылки и конфискации имущества. Приговор был приведён в исполнение 11 января 1974 года. Энн Оодла не дожил до этого дня, скончавшись в тюремной больнице от рака в декабре 1973 года. Но даже эта случайность не умаляет значения свершившегося правосудия.
Особого внимания заслуживает позиция, занятая впоследствии некоторыми из этих преступников и их покровителями. В начале 1990-х годов, когда в обществе возобладали иные политические веяния, оставшиеся в живых каратели и их наследники обратились в прокуратуру Псковской области с ходатайствами о реабилитации. Однако компетентные органы, изучив все обстоятельства дел, вынесли однозначный вердикт: преступления против мира и человечности срока давности не имеют. В реабилитации было отказано решительно и бесповоротно.
ВЗГЛЯД СКВОЗЬ ГОДЫ: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ПОТОМКАМ
Решение о полном рассекречивании этих архиважных документов даёт нам уникальную возможность не только восстановить мельчайшие детали тех трагических событий, но и извлечь из них серьёзные политические и нравственные уроки. Как справедливо заметил писатель и историк Юрий Алексеев, президент Фонда «Достоверная история», комментируя это событие, обнародование правды, к сожалению, произошло с опозданием на два десятилетия.
«Если бы эти документы стали достоянием общественности раньше, — отмечает эксперт, — политическое значение процесса по Ланёвой Горе, который и без того прогремел на всю Прибалтику, было бы куда весомее. В Эстонии в 1972–1973 годах тогда прокатилась волна самоубийств: люди, десятилетиями жившие под чужими именами и в постоянном страхе разоблачения, предпочли свести счёты с жизнью. Эта недоговорённость, эта тень, которую они отбрасывали на свои семьи, на следующие поколения, не могла пройти бесследно. Именно там, в этом страхе и стыде, которые пытались заглушить злобой, и кроются, на мой взгляд, корни той русофобии, которую мы, к сожалению, наблюдаем сегодня у некоторых наших соседей. Когда в начале 90-х началось насильственное изгнание русскоязычных, многим казалось, что так они избавляются от «оккупантов». Но на самом деле они пытались избавиться от собственной тени, от собственной истории. Если бы историческая правда была открыто провозглашена раньше, если бы Россия получила официальный статус пострадавшей стороны, это добавило бы здравомыслия многим политикам и помогло бы выстроить отношения на прочном фундаменте истины, а не на зыбкой почве мифов»
Публикация материалов о зверствах эстонских карателей в Ланёвой Горе и других населённых пунктах Псковщины — это вклад в дело мира и международного взаимопонимания. Ибо народ, не помнящий своего прошлого, не имеет будущего. И те, кто сегодня пытается пересмотреть итоги Второй Мировой войны, поставить знак равенства между палачами и жертвами, должны вновь и вновь обращаться к этим пожелтевшим страницам, где живой человеческой болью записана страшная правда о войне.
Советский народ, вынесший на своих плечах основную тяжесть борьбы с фашизмом, заплатил миллионами жизней за победу. Память о каждой сожжённой деревне, о каждом расстрелянном ребёнке священна. И сегодня, когда на Западе вновь поднимают голову неонацисты, когда в Прибалтике маршируют эсэсовские легионеры, долг каждого честного человека — встать на защиту исторической правды. Рассекреченные документы УФСБ по Псковской области — это наше оружие в этой битве за умы и души людей. Оружие, которое обязано сработать безотказно.
★ ★ ★
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!